Чтение онлайн

Проблема решилась в конце мая, когда из плена возвратился Вернер Хаупт, старший брат Георга. Лейтенант Уорберг тут же согласился отпустить мальчишку, как только ему позвонила Леа Грунд и попросила об этом. От исчезнувших родителей парня, сказала Леа, нет пока никаких вестей.

Георг не отреагировал на распахнувшуюся дверь камеры. Не шевельнулся он и когда брат легонько дотронулся до его руки. Только чуть прикрыл веки, словно его внезапно потянуло в сон. Затем медленно поднялся, и они вышли из камеры.

Вернер переулками привел его к Лее Грунд, приходившейся им теткой. В кухне, куда набилось в тот день много народу, стало вдруг очень тихо, когда Георг проследовал за братом наверх, в комнатушку, отведенную для них теткой.

— Ложись, — сказал Вернер, стянул с брата башмаки и накрыл его одеялом.

Вернеру Хаупту было двадцать восемь лет, но в военной форме он выглядел стариком. Понятно, что первым делом по возвращении он отправился в родительский дом. На двери гостиной висела картонная табличка: Урбан. На двери музыкального салона маленькая записка: Кёлер. Из отцовского кабинета вышла какая-то женщина. Она прошла по коридору и исчезла в кухне. Внизу под лестницей стояла старая деревянная лошадка, которую подарил отец, когда Вернеру исполнилось пять лет.

В доме было тихо. Сквозь два арочных окна на лестницу падал солнечный свет. На дверях второго этажа тоже были таблички с фамилиями, только фамилии родителей среди них не было. Из-за дверей комнаты, бывшей когда-то его собственной, слышался надрывный кашель. Вернер снова спустился вниз. Обернувшись еще раз, уже у самой входной двери, он увидел наверху женщину, которая, опершись на перила, внимательно смотрела на него. На вид ей можно было дать лет пятьдесят. Возле крыльца валялся велосипед брата, переднее колесо было погнуто. Должно быть, они заделали дверь между гостиной и музыкальным салоном, подумал Вернер. Или заставили шкафами. Леа Грунд ему все объяснит.

Из кухни в комнатушку братьев доносились громкие голоса. В них звучало возмущение, что Георга освободили из-под стражи, ненависть. А Георг дышал ровно и глубоко. Должно быть, уснул. Позже, когда в кухне все стихло, Хаупт спустился вниз. Тетка накрыла на стол. Она ждала его.

Хаупт узнал, что мать живет сейчас в какой-то деревне на Мозеле, Вельшбиллиг кажется. Уже с начала марта. Где отец, Леа сказать не могла. Во всяком случае, в деревне его не было и в этом самом Вельшбиллиге — тоже. Беженцев в их пустующий дом поселил лейтенант Уорберг.

— Выходит, мальчишка педели две жил один в пустом доме, — сказал Хаупт.

— Не один, — ответила Леа Грунд. — Они кого-то там укрывали, какую-то фройляйн Штайн, еврейку.

Этой фамилии Хаупт никогда не слышал.

Леа Грунд стала теперь бургомистром. Она никогда не скрывала своей ненависти к нацистам. Сейчас это была сухощавая женщина шестидесяти лет, с пышными седыми волосами. Хозяйство Леи считалось одним из самых крупных. Отношения ее с семейством Хауптов были всегда натянутыми.

— Вообще-то я хочу как можно скорее уехать во Франкфурт, — сказал Хаупт.

— Сначала приведи в порядок все ваши дела здесь, — ответила Леа Грунд.

Говорила она деловито, без тени участия в голосе. И не оставалось сомнений в том, что гостеприимство ее имеет определенные пределы.

Вернер Хаупт спал. Потом спускался вниз и приносил чего-нибудь поесть. Затем снова валился на кровать, сразу погружаясь в тяжелый сои. Георгу это было только на руку. Не надо было разговаривать, и все-таки кто-то был рядом. Спустя двое суток, ближе к вечеру, Хаупт проснулся и, открыв глаза, понял, что наконец-то выспался. Он глянул на брата. Тот отвернулся к стене.

— Снимай свое тряпье, — сказал Хаупт. — От нас уже несет.

Лисс дала ему порошок, чтобы замочить белье, поделилась старыми вещами Ханнеса. Вернер разжег огонь под большим чаном для стирки в кухне, наполнил чан водой и поднялся наверх.

— А теперь мы будем мыться. Потом я тебя подстригу.

Внизу, голый, намыленный, разбрызгивая в разные стороны капли воды, он крикнул Георгу:

— Потри-ка мне спину!

Затем принялся за брата. Как он вырос, подумал Вернер. Сильный, красивый парень. Но разговаривать Георг по-прежнему не желал.

Когда около семи Ханнес вернулся с луга, где ворошили сено, братья уже успели удобрить поле навозом. С теткой Хаупт условился, что первое время они будут помогать ей в хозяйстве. Ему необходимо осмотреться, сказал он, и Леа с этим согласилась. Она велела поставить для себя в гостиной письменный стол. В старинном буфете за стеклом, потеснив хрусталь и дорогие фарфоровые чашки, разместились скоросшиватели. На серванте, под кропильницей со святой водой, стоял телефон. Все папки с текущими делами она приказала инспектору Пюцу доставлять ей на дом. Ибо контора была там, где была она сама. Работали продовольственная, жилищная и транспортная комиссии. Председатели их входили в состав главного комитета. Естественно, что комитет формировала Леа, такое условие она выговорила себе с самого начала. Электроэнергию часто давали только на несколько часов в сутки, случались перебои и с водой.

— Вашим будет все, — объявил лейтенант Уорберг, — что имеется в бывшем военном складе в Нижней деревне, да еще то, что вы найдете в бункерах «Западного вала» [2] . На помощь извне пока что не рассчитывайте.

Деревню кормили крестьяне.

Хаупт избегал суеты, постоянно царившей теперь в усадьбе Леи Грунд, он укрывался в прохладных сумерках сараев, в затхлом воздухе кухни, где готовили корм скоту, в душных испарениях хлева. Работы хватало: на сеновале, в саду, на заднем дворе, где кололи дрова, в хлеву. Георг всегда держался поблизости. И по-прежнему молчал. Зато Хаупт с ним разговаривал: как правило, указывал на что-то, одобрял или ругал, при всяком удобном случае старался похвалить. Вернер обращался к Георгу всегда так, чтобы тому не нужно было отвечать. О войне он не говорил вообще.

Злоба, тяжелая, как свиной корм, оседала в Вернере Хаупте. И где только носит родителей? Неужели ничто в мальчишке не показалось им странным? Где были у них глаза? Разумеется, Хаупты никогда не жаловали нацизм. Так почему же такое произошло? И чем занимались эти глубоко штатские люди — родители — все это время?

У Ханнеса не было поводов для недовольства. Наколотые дрова громоздились все выше, двери снова висели на петлях, доска в заборе, болтавшаяся на одном гвозде с незапамятных времен, была аккуратно прибита.