Чтение онлайн

Лейтенант Уорберг закурил сигарету. Внизу сержант Томпсон надорвал пакет с завтраком. Да ведь он уже ел, подумал лейтенант Уорберг, наверняка полез за жевательной резинкой. Уорберг не ошибся. Сержант отшвырнул пакет, а резинку сунул в рот.

Пакет упал возле ног трех пожилых крестьян, сидевших на скамейке перед входом в аптеку. Проходившая мимо молодая женщина остановилась. Платье болталось на ее худом теле. В руках она держала пустую и потому казавшуюся огромной хозяйственную сумку.

Трое стариков заметили, что беженка тоже видела пакет. Но они смотрели не на пакет и не на молодую женщину, они смотрели на сержанта Томпсона. Опираясь дряблыми подбородками на узловатые руки, которые в свою очередь покоились на суковатых палках, они, казалось, целиком погрузились в созерцание мощной нижней челюсти техасского происхождения. Впрочем, даже не поворачивая своих морщинистых лиц, они, конечно же, держали в поле зрения и женщину.

Только на пакет с завтраком у ног они, казалось, совсем не смотрели.

— Well [5] , — сказал лейтенант Уорберг в полной растерянности и отвернулся.

Его преподобию господину Оксу плохо спалось в тот день. Он успел уже прийти к выводу, что этот молодой человек ему не по душе. А значит, необходимо что-то предпринять. Около трех часов ночи на него снизошло просветление, и на следующее утро он ворвался в кабинет лейтенанта Уорберга с радостным криком:

— Есть подходящая кандидатура!

В ответ этот молодой человек с еврейской внешностью весело произнес:

— У меня тоже. За ней как раз пошли.

И действительно, сержант Томпсон вместе с рядовым Блау, переводчиком, были уже в пути. Лейтенант Уорберг не стал задерживать у себя Лею Грунд и тут же вывел ее снова в приемную. Собравшаяся там толпа требовала оконных стекол, разрешения на жительство, кровельных материалов, продовольственных карточек, инсулина, справок об инвалидности и сапожных гвоздей. Посредине, словно дирижер, стоял Пюц.

— Регистрация смертей производится в комнате номер девять.

Он был в своей стихии. Главное, чтобы люди снова приучились к порядку.

— Господа! — крикнул лейтенант Уорберг. И подождал, пока стало тихо. — Я представляю вам вашего нового бургомистра.

Хаупт предчувствовал: что-то должно случиться.

— Если б Георг по крайней мере навестил своих товарищей в больнице, — сказала Леа Грунд. — Это ведь самое меньшее, чего можно от него ожидать.

Хаупт тут же согласился, умиротворив тем самым тетку. Ему необходимо было выиграть время. Он знал: Георг сам ждет, когда брат начнет задавать ему вопросы. Но Вернер становился все односложнее. Между братьями росла напряженность, долго так продолжаться не могло. А кроме того, в ту пору у них почти не было работы.

— Движение, главное — это движение, — приговаривал Хаупт, швыряя все новые поленья на гору буковых дров, за которой совсем уже не видно было Георга, безуспешно пытавшегося укладывать дрова в поленницу так же быстро, как брат их подносил.

Рано или поздно ему все равно придется открыть рот, подумал Хаупт. Георг работал с остервенением. В сумрачном сарае было душно, как в инкубаторе.

Парень, должно быть, выдохся, подумал Хаупт. Однако еще больше увеличил темп. Наконец и его самого потянуло из сарая на солнце.

— В голове не укладывается, как он сумел сколотить эту банду, — сказала как-то Леа Грунд.

Даже шестнадцатилетний Улли Шнайдер, драчун, которого боялась вся деревня, подчинялся Георгу беспрекословно. Дикая, выбившаяся из-под всякого контроля орава шаталась по деревне, иногда она даже использовала технику — два трофейных джипа. Одеты они были в коричневые рубашки и брюки от американской полевой формы. На шее вместо черного галстука с кожаным узлом висели красные шарфы с кистями. На поясе — американский револьвер, в карманах ручные гранаты. И у всех почти новенькие автоматы.

Трепать языком Георг Хаупт предоставлял другим. Эсэсовцы снабдили их оружием и боеприпасами. Холодная злоба и решимость исходили от Георга. При этом внешне он оставался спокойным, слегка даже скучающим. Он говорил, нет, Леа не может этого передать, но совсем не как пятнадцатилетний. Холодно, резко. Точно автомат.

Хаупт обливался потом. Он дошел до предела, но по-прежнему яростными рывками вышвыривал содержимое корзины на все растущую гору поленьев. Пока в подступающих сумерках на самом верху не появился Георг.

— Посадите меня! — заорал он. — Повесьте меня, если хотите, но сделайте что-нибудь. Ваша доброта мне противна, весь ваш такт, ваша проклятая снисходительность. Скажите прямо, что вы думаете. Выплесните это на меня. Сами-то вы кто? Это вы несли чушь об окончательной победе, о чудо-оружии, о том, что всем нам нужно выстоять, а потом кинулись в сад и зарыли там в дальнем углу свою партийную форму. Сделайте со мной что-нибудь. Сделайте что хотите. Только скажите наконец все, что вы думаете.

Хаупт присел на колоду. Усмехнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Давай и в самом деле что-нибудь предпримем. В воскресенье мы пойдем с тобой в деревню. Там ты сможешь наконец показаться восторженному населению. Должны же мы когда-нибудь выйти за ворота.

Потом он влез на поленницу, чтобы помочь брату.

В воскресенье они отправились в деревню, когда зазвонили к мессе. Начали с вокзала, прошли всю главную улицу до Верхней деревни, повернули назад и дошли до маленькой площади перед церковью. Когда раздались первые оскорбления, Хаупт строго-настрого приказал брату держать язык за зубами, что бы ни случилось. Время от времени им вдогонку летели камни. К церкви они вышли точно к окончанию мессы.