Чтение онлайн

— Тогда оставляю тебе возможность питаться ими, а я предпочитаю пойти пообедать, — сказал Гвендор, поднимаясь. В этот момент Рандалин как раз проходила под нашим балконом, и ветер донес до нас звонкий голос Санцио и ее хрипловатый смешок.

Я провожал ее глазами, пока они не завернули за угол. Теперь, оглядываясь назад на все события, я понимаю, что мой интерес к ней был интересом хрониста — человека, всегда старающегося отыскать в толпе знаменательную личность, которая может повлиять на ход истории. Она несомненно была такой личностью — невозможно было равнодушно относиться к ее гордо откинутой назад голове и постоянной усмешке, которую легко можно было бы счесть слегка презрительной. Жерар был, наверно, прав — этот сквозящий в каждом ее движении вызов был несомненно и чувственным вызовом. Она казалась воплощением женской уверенности в себе — хотя я нередко встречал и более красивых, и более молодых женщин. Наверно, именно это в ней меня и пугало больше всего, потому что весь мой опыт общения с женщинами ограничивался маленькой Мэй из портового трактира в Эмайне.

"Если когда-то судьба забросит вас в Валлену, что вряд ли, или в Ташир — я там теперь бываю даже чаще — буду рада побеседовать с вами".

Я не хотел ни думать, ни помнить об этой Рандалин — но перед моими глазами еще долго стояли рыжие волосы и слегка нахмуренные тонкие брови. Я еще не знал, готов ли откликнуться на ее приглашение — но весь вечер мне определенно было о чем поразмыслить.

И больше в общем-то в этот день ничего не произошло, если не считать двух незначительных событий, на одно из которых я вообще почти не обратил внимания, а второе показалось мне странным, но не особенно важным.

Когда мы входили в орденскую трапезную, Гвендор шел первым, продолжая свою беседу с Бэрдом. Как раз когда он вышел с темной лестницы на свет, ему навстречу попалась одна из племянниц командора Фарейры, накрывавшая на стол для почетных гостей. Она испуганно отшатнулась к стене, но, видимо, быстро сообразив, кто перед ней находится, склонилась в поклоне, хотя поднос с бокалами в ее руках заметно дрожал.

Гвендор обернулся на меня через плечо и горько усмехнулся, и меня поразило выражение бесконечной тоски, мелькнувшей в его глазах. Обычно женщины делились на две большие группы — одни испуганно шарахались от его лица, прятали глаза и старались поскорее ускользнуть. Вторые, наоборот, вились вокруг и сгорали от желания, касались его то рукой, то плечом, но в их интересе явно сквозил смешанный страх и преклонение перед титулом и воинскими подвигами новоиспеченного командора Альбы. Гвендор в свою очередь ко всем относился с вежливым равнодушием, и раньше я не замечал, чтобы его особенно трогало, когда женщины отводят глаза от его лица. Он вообще воспринимал свою новую половину лица абсолютно спокойно и даже с каким-то непонятным удовлетворением. Тем более меня удивила его неожиданная чувствительность.

Но я все еще думал о прошедшей под нашим балконом Рандалин, поэтому не придал этому большого значения.

Тем более меня потрясла картина, которую я увидел, войдя вечером в каминный зал. Он был абсолютно пуст — только в конце длинного дубового стола сидели Гвендор и таширский командор Фарейра, откинувшись на высокие спинки кресел.

Фарейра был одним из самых любопытных людей в нашем Ордене — его никогда не видели совершенно трезвым и довольно редко без ножа с вилкой в руках. Его объемная фигура с большим животом и торчащими вперед усами была заметна в любом окружении. При этом он был очень сильным магом — гораздо сильнее Ронана, но орденская карьера его совсем не интересовала. Командором Ташира он стал только потому, что никто другой не желал взваливать на себя это безнадежное бремя вечной войны, а Фарейре было все равно, где устраивать бесконечные пиршества. К тому же он испытывал неподдельную привязанность к таширскому коньяку десятилетней выдержки. К отделению Альбы в самостоятельное командорство и получению Гвендором командорского титула он также отнесся полностью равнодушно. Гвендора он уважал на первый взгляд довольно искренне, но они были слишком разными людьми — один был сдержанным до холодности, другой воплощал в себе нескрываемое удовольствие от простых радостей жизни. Поэтому увидеть их вдвоем, да еще за накрытым столом было довольно странно.

Фарейра ел и пил одновременно, размахивая руками. Тарелка Гвендора была почти пустой — такой же, как стоящие перед ним четыре бутылки, на одну больше чем у Фарейры. При этом последнему этого хватило, чтобы уже не говорить, а бормотать какие-то отрывки из своих историй, периодически громко запевать, а потом ронять голову на грудь. Лицо Гвендора оставалось таким же, как всегда, только глаза потемнели настолько, что зрачок почти не просматривался. Мне невольно стало не по себе, когда я сел напротив, и он поднял на меня этот остановившийся тяжелый взгляд.

— Вы что, все это выпили? — спросил я с ужасом, глядя на бутылки. — Зачем?

— У м-е-н-я сегодня особенный повод, — ответил Гвендор, не шевелясь в своем кресле. Он говорил абсолютно ровно, не запинаясь, но у меня возникало впечатление, что каждую букву он выговаривает по отдельности. — Я в-е-с-е-л-ю-с-ь.

— Какой повод? — спросил я потрясенно. Вот уже два с половиной года я проводил с Гвендором почти каждый день и привык считать, что уже достаточно хорошо его изучил, но сегодня он в очередной раз с легкостью продемонстрировал мне, что я абсолютно его не знаю.

— Вы счастливый человек, Торстейн, — сказал он без всякой связи.

— Именно это вы и отмечаете? — спросил я несколько язвительно. Как раз в этот момент Фарейра громко захрапел, так что конец моей фразы потерялся.

Но Гвендор меня в общем-то не слушал. Вообще у меня создалось впечатление, что он ведет абсолютно отдельный разговор.

— И я тоже счастливый человек, — продолжал он, не отрывая взгляда от мигающего огонька свечи. — Я должен быть очень рад и с-ч-а-с-т-л-и-в. Но почему-то нет.

— Чего нет?

— Теперь уже ничего нет, — сказал он. — Будете пить, Торстейн?

— Я не хочу, — ответил я. — Почему вы никогда ничего не рассказываете, Гвендор? У вас что-то случилось? Вы не считаете меня достойным это знать?

Тут Фарейра открыл один глаз, желто-зеленый и светящийся как у кота, и внимательно уставился на меня.

— По-моему, тут присутствуют абсолютно трезвые люди. Дори, или пусть он пьет, или мы его выгоним на хрен.

Я был настолько поражен этим "Дори", что невольно поднес к губам бокал с коньяком и поперхнулся.

— Каждый человек думает в первую очередь только о себе, — сказал Гвендор, продолжая свою отдельную тему. — И больше его ничто не заботит. Вот что печально.

Он наконец оторвался от созерцания свечи и медленно закрыл глаза. На его лице опять застыло то выражение тоски и смертельной усталости, которое так поразило меня днем.

— Все мы эгоисты, Торстейн, — сказал он. — И я эгоист в первую очередь. Я никогда не считал себя таким. Но я один из самых больших эгоистов, которые ходят по этой земле.

— По этому поводу вы и пьете? — спросил я, тщетно пытаясь избавиться от привкуса таширского коньяка в горле.

— В общем да, — признался Гвендор. — Это тоже поступок эгоиста. Я думал, что поможет. Но не помогает. Так что больше я не буду.

Я смотрел на него, мало что понимая. Но за эти годы я прекрасно уяснил для себя — если Гвендор не хочет что-то рассказывать, вытянуть это из него бесполезно. Я невольно подумал о том, что не завидую людям Моргана, если они хотели что-то узнать от него в Рудрайге — вот, наверно, намучились попусту. Даже таширское пойло производило на него какое-то противоположное действие — он стал еще более замкнутым, чем обычно.