Чтение онлайн

Мы вошли. Деревянный интерьер с имитацией бревенчатых стен мягко сиял насыщенно-янтарным уютом и дышал домашним теплом; бросив на пол охапку дров, Ксения ласково обратилась к своей девушке:

– Леночка, покажи Лёне и Саше их комнату, а я пока камин раздую.

Лена повела нас на второй этаж по деревянной лестнице с резными перилами, а я наконец-то при свете разглядела её, и у меня под ложечкой засосало от щекотного чувства дежавю. Я словно наткнулась на зеркало, но не простое, а поворачивающее время вспять. Сняв беретик, Лена освободила волосы, и они заструились русыми, местами чуть осветлёнными прядями до самого пояса.

– Вот здесь ваша спальня, – сказала она, открывая дверь.

Украдкой глянув на Александру, я не увидела на её замкнуто-сосредоточенном лице никакой реакции на увиденное, и меня одолела гипнотическая оторопь: может, мне одной это мерещилось? А комната наша между тем оказалась просто чудесной, выдержанной всё в том же стиле бревенчатого дома. Кровать с толстыми столбами из отёсанных брёвен была двухъярусной, но на каждой из постелей вполне могло поместиться двое человек. Александра пристроила у кровати рюкзак и пакет с принадлежностями для заготовки ягод:

– Ну, тогда мы тут вещи оставим.

– Да-да, конечно, – с улыбкой закивала Лена, блестя ровными зубками. – Располагайтесь, чувствуйте себя как дома… Угощение готово, сейчас стол организуем!..

Хоть нас и выдернули из дома без ужина, но взамен привезли к щедро накрытому столу: пирог с мясом и картошкой, открытый пирог с яблоками, рулетики из сёмги, салаты – одним словом, здесь имелось всё для полноценного праздника живота. Стол венчала пара бутылок вина, солидная коньячная бутылка и картонные пакеты с морсом.

– Ух ты, прямо целый банкет, – вырвалось у меня.

– Леночка всё сама готовила, – любовно притягивая девушку к себе, бархатно мурлыкнула Ксения. – Она у меня такая хозяйка, что просто диво!

За чугунной каминной решёткой жарко трещал огонь, зажигая янтарно-хрустальные узоры на пузатых коньячных бокалах Ксении и Александры. «За наших прекрасных половинок», – чокнулись они. Мы с Леной пили вино – настоящий жидкий рубин, в букете которого в единый узор сплелись ветки шиповника и розы, унизанные терпкими вишнёвыми яхонтами и окутанные уютным бархатом кофейного шлейфа. Мягкий хмелёк уже начал брать меня в свои ласковые объятия, впрыскивая в кровь тёплую истому благодушия. Ванильный вкус яблочного пирога ласкал нёбо: ела и ела бы эту прелесть бесконечно.

– Готовишь отлично, – шепнула я, склонившись к плечу Лены. – Мама научила?

Зарумянившись от похвалы, та кивнула. Мамины старания не прошли даром: способная дочка уже сейчас могла проторить дорожку к любому сердцу, очаровывая желудок. Вот только знала ли мама, что сердце для покорения девушка выбрала не мужское?

Вечер плавно катился в ночь. Ксения редко смотрела на меня, уделяя максимум внимания Лене, но, изредка встречаясь с её взглядом, я словно попадала в тот вечерний снегопад, в тесное кольцо из сонных парковых деревьев, когда вместе со снежными хлопьями на плечи мне задумчиво опускались слова: «Вы – Прекрасная Женщина, и я люблю вас». О, этот коварный враг-друг, хмель! Какие ещё заблуждения прошлого он был способен вытянуть на свет божий с тёмного дна памяти? А Ксения, перебирая частоты на радиоприёмнике, нашла старую-престарую советскую песню… Наверно, на «РетроFM» попала.

– О, старьё какое… Но душевно звучит, – сказала она, останавливаясь за стулом Лены и обольстительно кладя руки на плечи девушки. – Милая, как насчёт медленного танца?

С очаровательно опущенными ресницами Лена вложила свою ручку в галантно протянутую ладонь и очутилась в кольце чувственных, многообещающих объятий. А Ксения, вальяжно покачиваясь и переступая ногами, подпевала радиоприёмнику.

– «Представить страшно мне теперь, что я не ту открыл бы дверь, другой бы улицей прошёл, тебя не встретил, не нашёл*», – на интимно близком расстоянии от Лениной щёчки пыталась она изображать лирический тенор, и ей с её довольно низким тембром это удавалось вполне похоже.

Допив, Александра поставила бокал и откинулась на спинку стула. Отблеск огня плясал в жемчужно-серых льдинках её глаз, не в силах их отогреть, и я решила взять это дело на себя: жара, разожжённого во мне вином, хватило бы на двоих. Накрыв разгорячённой ладонью руку моего Ангела, я улыбнулась:

– Потанцуем?

Пусть не с первого раза, но мне удалось прогнать осенний холод из этих глаз и вызвать в них тёплый отклик. Ледок дрогнул и сломался под напором моей улыбки, и мы слились воедино, покачиваясь на волнах далёких семидесятых.

– Хорошая всё-таки песня, – выдохнула я, танцуя с Александрой щекой к щеке.

– Угум, – согрел мне ухо ответ. – И была бы ещё лучше, если бы кое-кто тут не воображал себя гением пародий.

– Ку-ку, я всё слышу! – щёлкнула пальцами Ксения, не переставая блаженствовать: её ладонь переместилась ниже Лениной талии.

Потом звучали ещё другие песни, но я оставалась в плену чар самой первой и ловила себя на желании нажать на перемотку, чтобы прослушать её опять… Увы, проиграть заново радиотрансляцию было нельзя. «Ладно, потом найду, на “YouTube” чего только нет», – подумала я, и с этим решением в животе у меня разлилось щемящее тепло.

– Ладно, по последней – и спать, а то головка с утра будет бо-бо, – сказала Ксения, плеснув коньяка себе и Александре. – Завтра в лес идти…

Пока они пили по последней, мы с Леной успели убрать со стола и вымыть посуду. Какие-то слова крутились у меня на языке, беспокоили и клевали меня, а призрак песни звал за собой в небо, но я так ничего и не сказала Лене. «Незачем», – решила я.

Новенький комплект постельного белья в гостевой спальне манил прилечь и смять его свежую нетронутость. Скользя ладонями по столбам, Александра усмехнулась:

– Сюда бы соломы набросать – и ни дать ни взять сеновал. Ну что, вниз ляжем или наверх?

Коньячный букет в её дыхании смешивался с моим, винным, и наши губы сами непрошенно слились. Карабкаться на верхний ярус не было ни сил, ни желания, и мы, естественно, нырнули вниз.

– Мм, – блаженно простонала я, чувствуя жар любимых рук на себе.

Этой ночью на Ангела накатила непривычная сумасшедшинка, зубастая и немного злая во хмелю. Белокрылую нежность сменила жестковатая и напористая властность, коей я не смела прекословить, лишь пытаясь чуть смягчить её поцелуями. Сегодня Ангел был со мной ершистым и нервным, долго не мог угомониться, хотя встать нам предстояло довольно рано.