Чтение онлайн

Офицер в бешенстве вздыбил коня и нажал кнопку фонарика.

Михеич сидел на коне, точно дед-мороз, весь обсыпанный снегом.

— Ти нас в обман есть заводиль? Я поняль!

— Не в обман, господин немец, в лес, — спокойно сказал Михеич. Он снял с бороды снег и, скатав его комочком, проглотил. — А коня на задние ноги не к чему становить, коли у самого мозги квашены.

Немец не понял. Поднес фонарик почти вплотную к лицу старика и весь затрясся, увидев в его глазах искорки смеха.

— Потшему… затшем в твой глаза радость? Снежный вихрь дунул Михеичу прямо в лицо. Старик зажмурился, улыбнулся.

Немцы, сбившись тесной кучкой, злобно загалдели.

А ветер, дувший с востока, вдруг изменил направление. Небо стало светлеть; красным огоньком мелькнула в нем звездочка, вторая… Офицер опять подступил к Михеичу.

— Ти хотеть шизнь?

Михеич молчал, вглядываясь вдаль. Мгла редела, и стали видны деревья. Они были впереди еще метров на десять — пятнадцать, до крутого бугра, а дальше белым бескрайным пологом расстилалось «Бесовское болото», не замерзавшее даже в самые лютые морозы.

Ругнувшись, офицер занес над головой старика шашку.

— Хотеть ти шизнь?

— Хочу.

— Заводийт нас обратно на город, в дом! Ну?

Михеич засмеялся и тронул лошадь. Вероятно, в памяти у него в эти минуты проходила вся его жизнь; может быть, молодость вспомнилась. Смотря на небо, которое все больше светлело от проступающих звезд, он запел дрожащим голосом:

Кони, видя перед собой мерцание света, пошли быстрее. Михеич сдавил своему бока ногами, хлопнул его по шее. У солдата, сидевшего позади, мелькнуло опасение, как бы старик не ускакал вперед и не скрылся в лесной мгле. Он крепко сцепил на его груди руки и угрожающе твердил одно слово:

— Штарик!

Вот и последние деревья… Михеич гикнул. Несколько коней, оторвавшись от земли, рванулись на белый простор.

— Цетер! — раздался крик.

Офицер круто осадил своего коня. С воплем: «Цетер!» его солдаты вставали на четвереньки и во весь рост на спины лошадей, быстро погружавшихся в хлюпкую черноту. Конь, на котором сидел Михеич, под двойной тяжестью уходил в трясину быстрее остальных. Но Михеича, видно, это нисколько не пугало. Он, смеясь, смотрел на солдата, который сорвался с коня и сразу же увяз по пояс.

— Соответствует… На земле Зимина не нашли — там пошарьте. Искать — так уж везде.

Офицер приказал солдату, сидевшему со стариком на одном коне, бросить его назад. Михеич, поняв это, хотел соскользнуть в болото, но солдат не выпустил его. Сутулый и сильный, как горилла, он приподнялся и швырнул Михеича на берег, к ногам офицерского коня, нервно бившего о снег копытами. Но и сам не удержался, плашмя рухнул в болото. Спрыгнув с коней, немцы подняли Михеича. Беспокойные лучи фонариков скрестились на его лице.

— Где есть дорога?

— Да кто знает? Может, где и есть…

— А ти… будешь показайт… где?

Михеич покачал головой.

— И рад бы в рай, господин немец, да грехи не пущают, не авторитетный я по этой части.

На том месте, где барахтался солдат, первым слетевший с коня, зиял черный круг. Другого засосало трясиной по грудь, и он торчал, как чугунный бюст, а из широко открытого рта его рвался однотонный вопль:

— А-а-а-а-а-а-а!..

Двух коней затянуло целиком — грязь там вспучилась продолговатыми овалами, и в эти черные овалы, с поднятыми руками, с винтовками за плечами, погружались немцы, оглашая воздух диким ревом:

— Цетер!..

— Влипли? Оно и соответствует… Не ищите, собаки, среди русских людей предателей.

Офицер тоже спрыгнул с коня и растолкал солдат.

Михеич вздохнул: не пришлось умереть легкой смертью. И все же, что бы ни ожидало его, — это будет лучше, чем смерть в немецком застенке. Не зловещие, обрызганные кровью стены окружают его, а родной лес, исхоженный за долгую жизнь вдоль и поперек. Ветер притих, и лес словно затаил дыхание, чтобы слышать, как будет в последние мгновения жизни биться его, михеичево, сердце, чтобы потом своим глухим шепотом рассказывать об этом всем, кто будет приходить сюда, к «Бесовскому болоту». А звезд над головой становилось все больше, и они были уже не красные, а чистые, как слезы, и на белые сосны и землю падал от них голубоватый свет.

— Тебе сейтшас будит собатший смерт! — закричал офицер.

Михеич гордо взглянул в его искаженное бессильной яростью лицо. Солдаты поежились.

— Нет, гады, это не собачья смерть, когда отдают жизнь за родную землю… Гордая, человеческая!.. Вот я перед вами, старик, — истерзали, стало быть, вы меня. Ноги не стоят. А сломили? Вот вам! Двадцать пять вас было, а сейчас?.. А? Вон как болото булькает… Очень соответствует! И вы думаете, выберетесь отсюда. Нет! В болотах не увязнете — от партизанской пули гнить ляжете. Ха-ха-ха…

Говорить ему было трудно, он задыхался, а немцы, пораженные дерзостью старика, стояли, разинув рот.

— Не подумайте, что разговариваю с вами: человеку речь не для того дадена, чтобы ее на разговоры с гадюками тратить. Я приговор вам зачитываю, как беспартийный большевик!

Он впился глазами в лицо офицера и снова рассмеялся.

— По подвалам-то больше не лазишь? Ага! А дрожишь-то, как при знакомстве с Полканом. Дрожи, гадина, дрожи! Видать, гадаешь, что для тебя лучше: партизанская пуля или болото? Я скажу тебе — и то и другое хорошо. Оно и соответствует.

Офицер затопал ногами.

— Потшему смех?

И этот его крик вывел из оцепенения солдат, они разом взвыли:

— Капут! Ходить на город… Капут! Офицер выхватил из-за пояса нож.

На дороге, у окраины села, стояли солдаты, настороженно вглядываясь в темноту.

Катя вынула из-под полы простыню и, укрывшись ею, поползла по снегу.

…По улице, на которую она выбралась, плача ходили дети. Из одного двора выбежала девочка лет семи, очень похожая на Нинку тети Нюши.