Чтение онлайн

Сафин привез из мастерской орудие.

— Совсем другой пушка, — устало улыбнулся. — Та не подходила, этот взял.

Татарин Асылов, новый наводчик, осмотрел орудие, потом принялся выверять прицел. Пожалуй, с панорамой он занимался дольше, чем тогда Климов, и в движениях у него недоставало изящества Климова. Возможно, так только казалось, потому что пальцы у Асылова были короткие и пухловатые, и он чуть-чуть суетился за работой. Но когда он совместил линию канала ствола с прицельным угольником панорамы, Крылов отметил у него такую же точность, как тогда у Климова. И он тоже предложил всем взглянуть на установку, даже попросил взглянуть, сознавая свою ответственность перед товарищами. Добродушный, вежливый, тихий, с приятным баском, Асылов незаметно и быстро вошел в маленький коллектив расчета. Новичок из пехоты, невысокий коренастый Гришкин, оказался старательным работягой. Он был одним из немногих в полку пехотинцев, прошедших весь зимний путь от Ельца до крайнего западного выступа Курской дуги. Перевод в батарею он оценивал как выпавшую ему удачу, как повышение по службе и старался быть полезным в расчете. Ближе всех ему стал Омский. Они легко поладили между собой и вскоре уже по-приятельски поругивались.

— Грабли-то убери, — говорил он Омскому, который любил вольготно устроиться на нарах, уперев в кого-нибудь колени.

— Ничего, потерпишь, ты теперь не в пехоте, а в артиллерии.

— В пехоте таких доходяг, как ты, нет, там сразу ноги пообрывает.

— Ишь паразит, — ухмылялся Омский, но ноги все-таки убирал.

«Все относительно, — подумал Крылов. — Для какого-нибудь интенданта стрелковый полк — это сплошь пехота, а вот для Гришкина пехота — это лишь стрелковые взводы. Артисты, давшие концерт в прифронтовой полосе, считают, что побывали на фронте, а для пехотинца фронт — это узкая полоска земли, над которой свистят пули и воют мины. Корреспондент, заглянувший на прифронтовой аэродром или на огневые позиции корпусной артиллерии, отстоящие от переднего края на десяток километров, говорит: «Ну, мне пора в тыл!» Для пехоты же тыл начинается за ее спиной, в пятидесяти-ста метрах от переднего края».

Перед тем как батарея окончательно покинула обжитые землянки, Крылов получил от матери полное тревоги письмо.

«У меня все хорошо, — ответил он, — жив, здоров, нахожусь в тылу, в полной безопасности, и пробуду здесь долго».

Сколько таких писем шло с фронта! Ложь, сказанная с чистой совестью, была лучше правды, потому что поддерживала у матерей, жен и сестер надежды на возвращение домой их близких.

Полк снова выступил на передовую.

Шли днем и ночью, и по тому, как глухо и малолюдно становилось вокруг, как отчетливо бухали разрывы и потрескивали пулеметы, все поняли, что передовая рядом. Чем ближе к ней, тем острее у солдата ощущение оторванности от остального мира, а его собственный мир, уменьшаясь, сужается до тех пор, пока единственной и главной реальностью для него не становится окоп. В этой точке земли концентрируется вся жизнь солдата. Здесь он спит, ест, отсюда приглядывается к вражеской траншее, сюда ему приносят письма и табак.

В зависимости от того, какова степень относительной безопасности солдата, окоп может быть «хорошим» или «плохим». Отсутствие дождей, твердый грунт, блиндаж в один-два наката да веселый говор своей артиллерии — это уж совсем «хорошо». «Жить можно, — скажет солдат, — только там вот не задерживайся: лупит вовсю, и не маячь в траншее: пулю схватишь, а в остальном хорошо!..» «Плохо» же, когда грязь, дождь, холод и негде укрыться от огня, и табаку нет, и людей совсем мало, и своя артиллерия будто сквозь землю провалилась, и совсем уж потерян счет дням, а смены нет и нет конца изматывающему нервному напряжению…

Деревня, вернее, десятка два крапивных кучек, одним краем упиралась в передовую. Здесь была «плохая» позиция, потому что едва взвод приблизился к деревне, на краю ее оглушительно разорвалась тяжелая граната. В предутренней мгле разрыв прозвучал особенно зловеще. Лошади испуганно фыркнули, метнулись было в сторону — Сафин удержал их и погнал прямо на рассеивающийся дым, а там, где они только что были, взметнулся другой желто-серый шар. Третий разрыв прилепился на бугре за лощиной, а потом над головами сорокапятчиков провыл еще более тяжелый снаряд и улетел далеко в тыл, откуда до них запоздало донесся лишь слабый хлопок.

Орудие поставили впритык к стрелковой траншее. Сафин увел лошадей, а расчет принялся за работу. Через два часа огневая и ход сообщения с траншеей были готовы.

Один из фронтовых парадоксов: в иное время, когда вокруг не разрывались бы снаряды и ничто не мешало бы копать, вряд ли пять человек смогли бы за такой короткий срок сделать так много, как теперь. Закончив работу, Крылов ощутил полное изнеможение, во рту у него пересохло.

— Не знаешь, где тут вода, браток? — спросил он у проходившего мимо человека в плащ-палатке. «Браток» оказался командиром роты лейтенантом Перышкиным.

— А, артиллерия! Вон там внизу.

Там, куда показал лейтенант, одна за другой шлепнулись четыре мины.

— Лупит. — проговорил Крылов, думая, идти или нет.

— Боится. Севск недалеко.

— А до Старой Буды сколько отсюда, лейтенант?

— Деревня что ли? Черт ее знает. Твоя?

— Моя.

Лейтенанту не больше двадцати. Открытое худощавое лицо, быстрый взгляд, из-под пилотки выбивался вихор русых волос. Перышкин чем-то напоминал Седого.

— Пока туман — давай!

Крылов принес два котелка воды, холодной, но с затхлым мыльным привкусом.

Миновало несколько дней. В окопах складывался свой неторопливый, однообразный, томительно-изнуряющий быт. Однажды вместе с комбатом Крылов прошел по всей батальонной траншее. Несколько пехотинцев спали в земляных норах, один лопаткой подчищал в ходе сообщения, выбрасывая землю на бруствер; другой писал письмо, склонившись над ящиком для патронов, третий пришивал пуговицу. Многие находились в укрытиях. Не заметно было никакой суеты, никто не обращал внимания на проносившиеся над головой пули и снаряды. Но в этой неторопливой жизни переднего края чувствовалось огромное внутреннее напряжение. Люди контролировали каждый свой шаг, каждый жест. Солдат, писавший письмо, не переставал вслушиваться в вой мин и снарядов, пехотинец с лопаткой помнил, что высовываться из траншеи нельзя.

Здесь были самые обыкновенные люди, но какая сила заключалась в них! За ними была освобожденная от оккупантов земля, они закрыли ее собой от пуль, мин и снарядов, хотя им самим хотелось тишины, покоя и безопасности. Они тосковали о далеком родном доме, а сами не покидали траншею, из которой нельзя было высунуть голову, не поплатившись за это жизнью. А вскоре им предстояло встать над бруствером во весь рост и пойти вперед навстречу пулеметам. Даже самый блестящий подвиг не мог сравниться с этим неброским повседневным мужеством пехотинцев: они были самыми большими героями войны.