Человечность
Шрифт:
Пока солдаты гибли на фронтах, мечтали о возвращении домой, надеялись на торжество справедливости после войны, за их спинами прочно оседала новая знать — сословие людей без иллюзий, идеалов, нравственных устоев. Где уж тут было говорить о каких-то твердых мерах человеческой личности!
Все становилось на голову: худшие приобретали власть и привилегии, лучшие оставались ни с чем. В этом смысле война принесла русскому народу непоправимое зло, последствия которого были катастрофическими.
В дни, когда воздух Европы еще не очистился от гитлеризма, непросто было увидеть всю глубину исторической драмы, в итоге которой великая Отечественная война народов России и их помощь европейским народам против фашизма обернутся великой несправедливостью по отношению к победителям и новым нашествием Европы на человечность…
3. ПО НОВОМУ КРУГУ
Много дней Крылов пребывал между жизнью и смертью. Пуля царапнула по сердцу, и смерть казалась неминуемой. Но каким-то чудом тонкая, совсем тоненькая, с трудом различимая ниточка жизни не обрывалась, грозя исчезнуть каждое мгновенье.
Он не знал, сколько миновало времени, не знал, что с ним, не знал, что Камзолов сопровождал его до санбата и вернулся на передовую, лишь когда увидел, что Крылова положили на госпитальную койку.
А потом под ним долго стучало, ему чудилось, что он куда-то плыл, окруженный неуловимыми видениями.
Когда он впервые открыл глаза, он не увидел ничего, кроме белесого тумана, который медленно клубился над ним. Крылов напряг свою ослабевшую волю, чтобы обрести исчезнувшее зрение и утраченную мысль. Туман сгустился, принял знакомые очертания. Крылов разглядел лицо, глаза. Наконец-то.
— Ольга. — проговорил он, и глаза поняли его, ответили ласковой теплотой.
— Ольга Владимировна, он открыл глаза! — донеслось до его сознания, и он успокоился, узнав, что Ольга здесь, возле него.
Потом он увидел больничную палату, окно со шторами, услышал за окном гудок автомобиля, различил отдаленное гудение самолета.
— Где я?
— Ольга Владимировна, идите сюда! — повторил тот же голос, и над Крыловым склонились две головы. Он смотрел, где Ольга, и не узнавал ее в подошедшей женщине. Это была другая Ольга, и, оттого что это была другая, сердце у него тоскливо заныло.
— Где я? — переспросил он.
— В Саратове, — ответила незнакомая Ольга. — Как ты себя чувствуешь?
«В Саратове… Это на Волге…»
— Как я сюда попал?
— Тебя привезли в санитарном поезде. Ты скоро поправишься и опять будешь здоров.
— Какое сегодня число?
— Пятнадцатое июня.
«Июня… Я бежал к ребятам в мае…»
— А Камзолов с Мисюрой?.. Василь Тимофеич?..
— Опять бредит.
Он ничего больше не сказал. Он устал от разговора.
Организм Крылова упорно отвоевывал себе право на жизнь. В июле Крылов уже смог писать. Он выздоравливал, но чувство оторванности от привычной среды не покидало его. Он снова и снова мысленно возвращался в свое прошлое.
Он оставил передовую в мае, и она вставала в его памяти майской, освобожденной от грохота разрывов, свиста пуль, боли и трупов. Он видел широкое поле, залитое солнцем, лес, одевшийся в зеленый наряд, товарищей, негромко напевающих у блиндажа:
Там три вербы схелилися, Тай журятся воны…Батареи, конечно, уже давно не было на старом месте. Фронт передвинулся на запад, Крылов безнадежно отстал от своих друзей, и неизвестно, удастся ли ему когда-нибудь догнать их, возвратиться назад, как Костромину, Пылаеву и Маякину.
В конце июля отозвались мать и Саша, а потом пришла, наконец, весть из батареи, долетела к нему в Саратов бумажным треугольником.
«Привет с фронта!» — эти слова прозвучали для него незнакомо и дали ему почувствовать, как далеко он был от своих товарищей, продолжавших шагать по дорогам войны.
«…пишет тебе Василь Тимофеич, а все помогают. Мы сейчас в деревне, фрицы отступают, а самоходки бьют. Мы обрадовались, что ты жив, желаем тебе поправиться. Мы теперь четверо: я, Мисюра, Гусев и Омелин. Не знаю, как и сказать: Миша Камзолов погиб, когда форсировали Буг. Мы пушку держали, а его ранило, он упал и утонул. Огонькова тоже ранило, и комбата ранило. У нас теперь новый комбат.
Наводчиком сейчас Мисюра, а я за командира. Мы из новой пушки подбили «пантеру» и три бронетранспортера…»
Крылов долго лежал с письмом в руках. Он не мог представить себе, что Камзолова больше нет. При этом сердце у него тревожно ныло, будто рана открылась вновь.
Недели через две после них отозвался Пылаев.
«Привет, Женька! Мы пересекли государственную границу и идем без передышки дальше!..», «…а твоего расчета больше нет… уцелел один Гусев, он сейчас у меня наводчиком. Мисюра и Ушкин тяжело ранены: тут было много работы…», «…привет от Костромина и Маякина. Как видишь, мы еще держимся».
Крылов понемногу начал ходить.
— Поползем, браток? — предлагал сосед по палате, берясь за костыли.
Они спускались вниз по лестнице, усаживались на скамье в госпитальном дворике.
— Жарко, — вздыхал сосед. — Теперь бы кружечку пивка, довоенного. Ну ничего, дождемся, воевать уж теперь недолго, скоро по домам.
Крылов подумал о фронтовых дорогах, которые давались пехоте потом и кровью. Казалось, им не будет конца.
— Нескоро еще…
Постепенно он удлинял прогулки. В сентябре он заметно окреп, а в октябре его выписали из госпиталя. Он был включен в команду, направлявшуюся в запасной полк.
Дорога показалась ему долгой и утомительной. Кроме солдат, в вагоне ехали женщины с детьми и несколько мужчин. У окна угрюмо курил инвалид. Отовсюду кричала нужда, усталость, неуют. Каждый военный день отпечатывался преждевременными морщинами на лицах у женщин, это их отцы, сыновья, мужья и братья истекали кровью на фронтовых дорогах, пропадали без вести, становились калеками без рук, без ног. Победы на фронтах отзывались в тылу не только радостью — они долетали сюда извещениями о гибели близких и оставляли новых инвалидов на улицах сел и городов.