Через борозды
Шрифт:
– Я не Гвоздев, я - Алакаев, мамочка была папиной женой, папа офицер, только он умер.
– Ффью!
– свистнул мальчишка.
– То-то у тебя нос воробьиный. Истончали вы, офицеры!..
Кирик нахохлился, как птичка, и пошел прочь. Девочка побежала следом.
– Не сердись, Кирка, - зашептала.
– Петька от зависти. У-у жигаль!.. Ему жаль, что Гвоздев пайки заграбастывает.
Кирик молчал. Она стала еще угодливее:
– Ты добренький, Кирка, принеси мне воблинку, одну воблинку, сегодня вечером, я никому не скажу.
– Принесу.
– Тебе мамка не даст, так ты утащи.
Кирик думал ответить, что таскать нехорошо, но не хотелось показаться жадным... Он добренький, для доброго дела можно и утащить разочек.
– Принесу, ладно.
В кухне поспевал скромный обед. Кирик следил за ножом в маминой руке, втайне негодовал на тонкие ломтики сала.
– Мама, ты Алакаева?
– спросил внезапно.
– Нет, Кикочка, ты же знаешь...
– Так ты называешься Гвоздева?
– Конечно.
– А почему мы в деревню не поедем?
– Ай да Кика!
– сказал Андрей.
– Ты - Гвоздева, поезжай в деревню.
– Откуда ты явился, мальчишка?
– вспыхнула мать.
– С бульвара. Петька сказал, что у меня нос воробьиный, потому что папа был офицером.
– Сколько раз я говорила, не ходить на бульвар!
– Ну, уж оставь, пожалуйста, Птиченька, - вмешался Андрей.
– Слушай, Кика. Покажи-ка свой нос воробьиный.
– И совсем не воробьиный, а мой собственный.
– Верно, малыш. Нет никаких носов, кроме человеческих. И люди все одинаковые, что рабочий, офицер, крестьянин, если они все трудятся и не вредят друг другу. Твоя мама была папина, Алакаева, а теперь Гвоздева, папа твой работал - (так, жена?) - и я работаю, носы от честной работы не меняются.
Кирик уловил на материнском лице пренебрежение.
– А у папы был... мундир...
– нерешительно протянул он.
– А у меня куртка!
– засмеялся Андрей.
– Вот и вся разница. Папа твой умер, не надо часто мертвых поминать.
– Ну, вот еще...
– возразил Кирик сквозь большой кус хлеба.
– Перед сном я молюсь за нас всех, а потом за папу.
Вилка Андрея заколебалась в воздухе, лицо Птиченьки порозовело.
– Неужели, Катя, ты молишься с ним?
– Он привык... Не отучать же!..
– Но ты поощряешь!
– Странно...
– воскликнула Екатерина Владимировна.
– Все крестьяне так благочестивы, а ты ненавидишь бога.
– Я не могу ненавидеть то, чего не знаю. Когда я научился читать и попал на выучку в город, я понял, что не бог приходил ко мне на помощь. Я сам схватил жизнь за руки.
– Удивляюсь я вам, - Екатерина Владимировна пожала плечами.
– Мы учились, много знаем и не потеряли веры в бога. А вы, товарищи, стоит вам научиться читать по складам, как вы уже вычитываете: нет бога.
– О мы не вы. Вы молитесь, когда вас, хвать, боженька ущипнет.
Кирик жадно смотрел в их загадочные лица.
– -------------
Соседка, старая швея, зашла попросить весы. Была словоохотлива, а глаза шныряли в зрачках, как черные тараканчики.
– Уж как я посмотрю на вас, душа радуется, - подарила похвалой. Влюбленные!.. Ничего, что вы аристократка, а он простой. Нынче время суматошное, все в перемешку, ничего не разберешь. Оно и легче.
– Разбираюсь отлично, - ответила холодно Екатерина Владимировна. Неужто все вперемешку?.. Однакоже вы не забываете, что я аристократка.
– Знаю, знаю, милая, да когда белье сама стираешь, да на постели рядом с рабочим лежишь, как будто господами вокруг тебя и не пахнет.
Ушла.
С этого дня Екатерина Владимировна чаще останавливалась около дома Логинова.
Подходила, рассматривала ворота, поворачивалась, уходила и вновь возвращалась.
Откуда-то раздобыла английскую книгу, читала по вечерам.
Следила строже за волосами, чистила аккуратнее платье.
Смотрела странно-внимательным взглядом на Андрея, когда он ел, пил за столом.
Однажды Логинов встретил ее у ворот своего дома.
Острая злая искорка скользнула между ресницами, и Екатерина Владимировна подала руку:
– Я к вам в гости.
Вошли в темную переднюю.
Он обернулся и обнял Екатерину Владимировну.
Не сопротивлялась.
Искал ее губы.
Отдала их.
Так неожиданны были ее молчание и покорность, что Логинов растерялся. Неловко взялся пальцами за ее блузку, намеренно грубо придвинул колени к ее коленям.
Она молчала.
Ему стало жутко, он зажег свет.
Екатерина Владимировна вошла в кабинет, заменявший спальную.
– Послушайте, Китти, что с вами?.. Не мучайте меня.
Неуловимый, но быстрый блеск в ее глазах ответил на выкрик.
Логинов потянул Екатерину Владимировну к себе.
– Вы несчастны с вашим грубым мужем (она дрогнула), вам надо красоты, радости, а вам преподнесли молот и серп... Китти, бедная...
Его поцелуи сливались с холодком ее лица.
Екатерина Владимировна с усилием удержала его локти:
– Вы помните?.. раньше... тогда...
– Да... да... пусти...
– Не забывай... помни...
Упрямая решимость - вместо страсти - преображала лицо Екатерины Владимировны.
Логинов отпустил ее.
И, как всегда в таких случаях, не находил слов.
– Я не раскаиваюсь, - сказала Екатерина Владимировна, поправляя волосы.
– Надо было...
Ни милой стыдливости, ни преданной ласки, ни отчаяния...
– Скучно, - подумал Логинов.
Екатерина Владимировна застегнула пальто на все пуговки.