Чтение онлайн

Андрей спешил.

– -------------

Надавив на локти, Андрей вытеснил чужое тело, - оно упало, как тугой мешок, - соскочил на платформу, выслушав брань, ринулся на станцию.

– Нет ли кого из Лядской волости?
– гулко покрыл все голоса.

– Ого-го, сюды!..

Андрей подошел ближе и узнал Митрия из Горок.

– Дю!.. Гвоздев...

Родной возглас, свойственный гдовцам, порадовал Андрея. Обменялись рукопожатьем.

– Вези, Митрий, махоркой посчитаемся.

– Ладно! Садись.
– Митрий улыбался.
– С куревом у нас беда. Белые всю махорку потоптали.

Он с наслаждением потер пальцами желтую махорку.

Заверещали колеса, телега нырнула в лесную тишину.

Сразу крутые ухабы задали пляску телеге, захлестали по бокам.

– Вот, ямина, Митрий. Держи, чертяга, влево...

– Знаем, чего!..

Андрей, расправив шире глаза, окунул зрачки в черную гущу леса.

Пахло талым снегом. Прохладца лесная пахла влажными листьями и старой обнажившейся травой.

Навстречу хлестнула грязью и гиком чужая телега. Бабье розовое от первого загара лицо метнулось и унеслось.

– Гони, к чорту, гони, уважь земляка. Н-ну, катись!..

– А ты, что, за продуктами?..

Андрей поморщился. Городское новое словечко резнуло хмельной от деревенской воли слух.

– Да, за ними... Ну, а как вы?..

– Как тебе сказать?.. Многое испытали, как тут наступленье было.

– Да ведь наш уезд белым сочувствовал, - середняки да кулачество.

– Белые, однако, дело свое сгубили...
– сказал Митрий.
– Задавались! Нам и так и этак несладко. Нам, теперича, от власти отповедь... Совет, он тоже, мягко стелет, жестко спать.

– Отбирают?..
– догадался Андрей.

– Вот... Думаешь, легко?.. Какое, бабы совсем лютые стали. Поди, сунься к бабе, возьми ейного поросенка... Зверье!..

– Неважно...
– согласился Андрей.
– Только, думаю, утрясется.

– А ты, Гвоздев, холост?

– Женат.

– Кого взял?

– Дамочку.

– Дю!.. Хозяйственная?

– Ничего...

Митрий ударил коня:

– Ну, зяблый!..

Пили чай на полпути. Чудесное слово - махорка - преображало всех. Самовар быстрее закипал, даже плевался белыми брызгами, пироги и шпик лоснились на блюдах. Только сахар не показывался.

Повстречали за столом какого-то комиссара. Жирное, потное комиссарово лицо ширело от больших кусов хлеба.

– Ну, морда!
– подумал Андрей.

Сам он пил, ел, отвечал на вопросы, и замечал: браня белых, радуясь концу помещиков, крестьяне жались от слова "коммунист".

"А впрочем, неудивительно, - подумал Андрей, скользнув глазами по комиссаровскому лицу.
– Такие запугивают... Чистка нужна..."

Подъезжали к селу. Налево мелькнул сизый валун, занесся журавль, и резнули желтизной новые крыши.

Сердце заметалось в груди кривым скоком. Андрей бросал голову из стороны в сторону, узнавая и не узнавая родины.

– Дядья удивятся...
– крикнул Митрий, подкатывая.

Дядья, конечно, удивились и обрадовались, особенно, когда зашелестела сухая махорка.

Задымилась коптилка, затенькали балалайки. Махорочный дух пополз во все углы.

Андрей сидел на скамье. Оцепенел в полудреме. Улавливал новые слова, радовался им, но где-то в теле неустанно скоблило, ныло...

– Что?.. Что такое?..

– Мамкины песни...
– вспомнил Андрей.

Далеко пугливо отошли мамкины песни. Визжат вместо них частушки, а старая песня старых матерей полегла под звонкими словечками: "продукт, декрет, организация".

Андрей заснул.

Следующий день потек быстро. С утра поехали к хуторянам, к богатеям. Дядя младший ловко менял махорку и мыло.

В одну из деревень Андрей поехал один. Тут-то и понял, что пора подхватить подмышку сельское хозяйство, чтобы оно не пошло прахом.

Кусок хлеба оказывался дороже золота.

Андрея жестоко уязвляло хитрое, жадное лицо крестьянина, его зажатый на куске хлеба кулак.

– Вернусь в Питер, поговорю, - мечтал Андрей.

По дороге встретил комиссара. Хмурое жирное лицо разлезлось и Андрею почудился самогонный дух.

Надо было собираться обратно.

Когда Андрей сел закусить ("- положи, хозяйка, еще картофелю, больно рассыпчатый да масленый"), распахнулась дверь и над порогом весь воздух вытеснила дородная баба. За нею вкатился ребенок, повязанный теплым платком, но без чулок, с бурыми коленками.

– Здорово, Гвоздев, сказала баба, а мальчишка, приблизившись и взвизгнув, как собачонка, ковырнул в носу, хлюпнул и вытер пальцы об Андреевы сапоги.

– Ну, ты...
– отмахнулся Андрей.

– Ничего, ему можно... Крестник, - улыбалась баба.
– Не узнаешь крестника-то?.. Мишка Алексеев, Логовской. Ну?

Андрей сразу вспомнил.

...Сизое утро, осеннее, далекое, темные ребра телеги над вялой травой, баба-раскаряка, в раздвинутых коленях берегущая живой визгливый комок... Неслись, помнится, круглые, добрые звуки колокола, и недавно подкованная лошадь, заигрывая, звенела копытами по случайным камням... Встречные, сторонясь, усмехались, бабы не то с завистью, не то с сожаленьем поводили плечами:

– У Анисьи Логовской опять скулит... Седьмой уж, и все мальчишки!..

– Здравствуй, Анисья, - сказал Андрей.
– Проводить кума пришла, спасибо.

– Да вот, кум, слышала, что ты женился.

– Женился.

– Вот... А Мишка-то, вишь, большой, шестой год, ай и шалун, беда! Дай руку-то крестному!

Мишка отвернулся и пошел щипать кота за хвост.

Анисья с любопытством рассматривала Андрея.

– Скажи, кум, правда ли, что нынче всякой бабе - воля, хошь живи с мужиком, хошь не живи?.. Бери развод.