Чтение онлайн

— Вот и я!

Джеймс широко улыбнулся в седую бороду и обнял Фанетту.

— Ну наконец-то, негодница! А ну, быстро за работу! Солнце ждать не будет. И чего они вас столько времени в этой школе держат?

Фанетта устроилась за одним из мольбертов — самым низким, ей по росту. В лакированном ящике лежали тюбики краски и кисти.

О старом художнике, с которым Фанетта познакомилась неделю назад, она знала немного: что он американец, что зовут его Джеймс, что он почти каждый день приходит сюда писать. Джеймс сказал ей, что она — самая способная девочка, какую он когда-либо встречал, а повидал он их немало, потому что у себя в Америке преподавал живопись. Еще он говорил ей, что она слишком много болтает: хоть у нее и талант, ей надо учиться сосредоточенности. По примеру Моне. Главное — это наблюдательность и воображение. У Джеймса на этот счет прямо пунктик. Наблюдательность и воображение. Еще надо писать быстро — для того он и носил с собой четыре мольберта. Чтобы успеть уловить движение солнечного луча, шевеление тени, изменение цвета. Моне, по его словам, ходил на натуру с шестью мольбертами. Таскать их он нанимал местных ребятишек.

«Вот уж фигушки, — думала про себя Фанетта. — Если Джеймс рассчитывает, что я буду носить за ним мольберт, то он ошибается». Она сразу догадалась, что он ей заливает, но сделала вид, что всему верит. Джеймс — симпатичный старикан, если бы еще не изображал из себя Клода Моне.

«А меня не принимал за идиотку!»

— Фанетта! А ну не спать! За работу!

Девочка писала нормандскую портомойню, мост над ручьем, мельницу на отшибе. Она работала уже довольно долго.

— А ты знаешь такого Теодора Робинсона? Нам учительница в школе рассказывала…

— Что именно?

— Она записала весь класс на конкурс. Международный конкурс, мистер Джеймс! Честное слово, МЕЖДУНАРОДНЫЙ! Премия Робинсона. Если я выиграю, то поеду в Японию или в Россию, или в Австралию. Но я еще не решила, буду участвовать или нет.

— А больше она ничего не рассказывала?

— Ну, там еще полагается куча долларов.

Джеймс аккуратно опустил палитру на ящик с красками. Вот, сейчас бороду запачкает! Она у него вечно в краске.

Сегодня, например, в зеленой.

«Какая я все-таки нахалка! Никогда не говорю ему, что у него борода в краске. Но это до того потешно…»

Джеймс подошел к ней ближе.

— Фанетта! Если ты постараешься… Если ты поверишь в себя… Пойми, у тебя есть все шансы выиграть этот конкурс.

«Ой, что-то мне стало страшно».

Наверное, Джеймс заметил, что Фанетта косится на его бороду, и провел по ней пятерней, размазав зеленую краску.

— Что ты мне сказки рассказываешь?

— Фанетта, я не рассказываю тебе сказки. Я ведь тебе уже говорил. У тебя талант. Ты тут ни при чем, это врожденное. Да ты и сама все понимаешь. У тебя талант живописца. Не просто талант. Может быть, даже ты маленький гений. Но все это ни к чему не приведет, если…

— Если я не буду стараться?

— Да. Надо очень много работать. Это необходимо. Иначе от твоего таланта останется пшик. Хотя, подожди, я хотел сказать совсем не это.

Джеймс медленно переступал по полю, тщательно выбирая, куда поставить ногу, чтобы не помять колосья. Приподняв один из мольбертов, он быстро переставил его на новое место, словно получив приказ сверху, от солнца.

— Я хотел сказать тебе, Фанетта, что гениальность — пустой звук, если человек не… Как бы тебе это объяснить? Если человек не способен стать совершенным эгоистом.

— Что-что?

«Ну и ну. Такого я даже от Джеймса не ожидала».

— Да, эгоистом! Фанетта, дорогая, гению плевать на окружающих, он признает только тех, кто равен ему, а таких единицы. Гениальность заставляет человека отворачиваться от тех, кого он любит, и вызывает бешеную зависть во всех остальных. Понимаешь?

«Ну вот, опять скребет свою бороду. Всю краску размазал. А сам ничего не замечает. Какой же он старый. Старикашка Джеймс».

— Ничего не понимаю!

— Ладно, попробую объяснить по-другому. Вот возьмем, например, меня. Я всю жизнь мечтал приехать в Живерни, увидеть своими глазами пейзажи, которые писал Моне. Ты даже не представляешь себе, сколько часов я провел у себя в деревне, в Коннектикуте, разглядывая альбомы с репродукциями. Тополя, Эпт, кувшинки, Крапивный остров… Как ты думаешь, оно того стоило? Бросить жену, бросить детей и внуков — это в шестьдесят пять лет-то? Что важнее? Осуществить свою мечту или праздновать Хэллоуин и День благодарения в кругу семьи?

— Ну, не знаю…

— Ты не знаешь. А я знал. Я ни секунды не колебался. И, поверь мне, Фанетта, я ни о чем не жалею. А ведь я живу здесь, как нищий, ну, почти нищий. И у меня нет даже четверти твоего таланта. Теперь понимаешь, что я имею в виду, когда говорю тебе об эгоизме? Неужели ты думаешь, что первые американские художники, которые во времена Моне жили здесь в гостинице «Боди», ничем не рисковали? Неужели ты думаешь, что им не пришлось порвать со всей предыдущей жизнью?

«Не нравится мне, когда Джеймс начинает так говорить. Такое впечатление, что он говорит одно, а думает совсем другое. Как будто на самом деле он жутко жалеет о том, что натворил. Ему тут тоскливо. Он скучает по своей семье в Америке».

Фанетта взяла кисть.

— Вы как хотите, месье Джеймс, но я буду работать. Простите за эгоизм, но у меня конкурс на премию Робинсона на носу.

Джеймс расхохотался.

— Молодец, Фанетта! А я просто старый ворчун!

— И к тому же маразматик. Ты мне так и не рассказал, кто такой этот Робинсон.

Джеймс подошел поближе и, прищурившись, посмотрел на картину Фанетты.

— Теодор Робинсон — американский художник. Самый известный в США импрессионист. Единственный американец, которому удалось подружиться с Клодом Моне. От остальных Моне бежал как от чумы. Робинсон прожил в Живерни восемь лет. Даже написал картину на сюжет свадьбы любимой падчерицы Клода Моне, Сюзанны, с американским художником Теодором Батлером. И… Даже странно… Одна из наиболее известных его работ изображает то самое место, которое ты пишешь сейчас.

Фанетта чуть не выронила кисть.

— Как?

— Абсолютно то же место. Это старая картина, написанная в тысяча восемьсот девяносто первом году. На ней виден ручей Эпт, мостик над ним и мельница «Шеневьер». Слева — фигура женщины в длинной юбке и косынке, а посреди ручья — мужчина верхом на лошади. Лошадь пьет. Картина называется «Папаша Троньон и его дочь на мосту». Всадника на самом деле звали папаша Троньон, он был из местных.

Фанетта едва сдержалась, чтобы не расхохотаться.

«Он меня правда принимает за дурочку. Папаша Троньон! Ведь слово „троньон“ означает „огрызок“! Надо же такое сказануть!»

Джеймс по-прежнему не отрывал взгляда от картины, над которой работала девочка. Густая борода закрывала его лицо чуть ли не целиком. Он протянул свой толстый палец к еще влажному холсту.

— Тени вокруг мельницы получились очень хорошо. Молодец, Фанетта! Это знак судьбы. Ты пишешь тот же пейзаж, что Теодор Робинсон, только… Только у тебя получается намного лучше. Ты выиграешь этот конкурс, точно тебе говорю! Знаешь, в жизни не так часто выпадает счастливый шанс — раза два, может, три. Главное — его не упустить. Остальное не важно.