Чтение онлайн

Пизанелли осклабился:

– До свидания, синьорина, – сказал он, проводя рукой по своим редким длинным волосам.

Девица вышла, не отрывая неодобрительного взгляда темных глаз от своих туфель слишком большого размера.

– Уголовная полиция?

Директор «Каза Патрициа» был невысоким жилистым мужчиной, чем-то напоминавшим сержанта в отставке: рубашка с погончиками, очень короткие седые волосы. Он сидел в мягком кожаном кресле. Потом поднялся, изобразил на своем узком лице улыбку и протянул руку. «Эммануэле Карнечине», – сообщил он, указав на лежавшую на столе деревянную доску, где было вырезано его имя.

– Чем могу служить?

Рядом с этой доской на столе стояла небольшая ваза с желтеющими соцветиями камыша. Сложенный экземпляр «Република». Под ним – розовые страницы «Гадзетта делло спорт».

Тротти без особого энтузиазма пожал директору руку.

– Не хотите ли чего-нибудь выпить? – спросил Карнечине, а потом, словно спохватившись, резко кивнул головой и прибавил:

– Несколько месяцев назад сюда уже заходила финансовая полиция. Мы пришли к весьма удовлетворительному соглашению. Я уверен, что в коридорах власти к моему учреждению с неодобрением относиться не будут.

– Мы пришли по поводу одного из ваших пациентов, – сказал Тротти.

Карнечине опустил голову, потом снова ее поднял, лицо его выражало смущение.

– По поводу одного из наших гостей? – В его темных глазах светился ум.

– Сугубо частный визит.

Карнечине кивнул.

– Пожалуйста, присаживайтесь, господа. Рад вас видеть у себя. Пожалуйста, присаживайтесь. – Он непрерывно кивал своей маленькой головой, словно пластмассовый щенок, болтающийся у заднего стекла автомобиля. Оценивающий взгляд его глубоко посаженных глаз, однако, не отрывался от Тротти. – Может быть, вермута? Я уверен, что у служащих финансовой полиции нет больше оснований беспокоиться насчет «Каза Патрициа».

Тротти опустился в кресло. Пизанелли стоял.

– Не так-то просто управлять домом для…

– Для кого, господин директор?

– Говорите, частное расследование? – Карнечине подошел к шкафу и вытащил из него липкую полупустую бутылку «чинара». Как у бутылок в каком-нибудь баре, в ее пробке был дозатор. Даже стоя спиной к Тротти, Карнечине продолжал дергать головой. Он поставил на поднос три стакана, вынул из встроенного в книжный шкаф холодильника кубики льда и подал вино гостям.

Пизанелли быстро выпил свою порцию, позвякивая кубиками льда во рту.

– Это дом для престарелых?

– Видите ли, комиссар… – Смущенная улыбка.

– Комиссар Тротти.

– Видите ли, комиссар, в Италии нет приютов для психически больных. – Он пожал своими узкими плечами, и Тротти заметил, что воротник и манжеты его белой рубашки были грязными. Обкусанные ногти и не слишком чистые пальцы. – Мы ведь живем в отсталой стране. В отсталой стране с претензиями, свойственными Западу и передовым западным умонастроениям. Италия! – Он прищелкнул языком. – Даже здесь, на севере, в наших больницах не хватает коек для больных и немощных. Вообразите же себе, что творится в Неаполе или Реджо-Калабрии. И тем не менее, прекрасно об этом зная, наши законодатели – те, кого мы, комиссар, облекли властью, – наши законодатели полагают, что они вправе уничтожить само понятие о психиатрической лечебнице. – Он снова пожал плечами. – Но нельзя же уничтожить слабых и немощных. Какой-то абсурд. Можно бросить их на произвол судьбы, можно выгнать их на улицу. И сказать, что никакой проблемы вообще не существует. Но они же от этого не исчезнут. Нет у нас волшебной палочки, и проблема стоит все так же остро.

– Вы голосуете за Ломбардскую лигу? – спросил Пизанелли.

Карнечине поднял брови и продолжал:

– Мы богаче англичан, мы экспортируем больше, чем французы, – и мы абсолютно неспособны позаботиться о собственных гражданах. – Он отпил вина. – Сравнить Италию с третьим миром – значит оскорбить третий мир. – Он поспешно допил свой стакан. – Наша страна – это Колумбия или Уругвай. Банановая республика, где нет ни бананов, ни республики. И взволновать нас может только Кубок Мира. А нам нужны не новые футбольные поля, а новые больницы.

– И частные клиники, – прибавил Пизанелли.

– Наш город особенный. – Карнечине неопределенно махнул рукой в западном направлении. – Все так говорят. Мы Австрия Северной Италии: низкая безработица, школы и квалифицированные учителя наших детей. Мы любим сравнивать наш древний университет с английским Кембриджем. – Он фыркнул. – И вот в нашем гордом, трудолюбивом и прекрасном городе тысячу лет стоит Городская башня. И вдруг она рушится. Заваливается. Попросту обрушивается и убивает четырех человек, в том числе двух девушек.

– Никто не мог предвидеть, что она обрушится.

– Комиссар, – Карнечине поднял руку, – мы сами дали ей развалиться. Уж вы мне поверьте. Как вы думаете, может ли развалиться хоть один из этих новых стадионов? – Он помотал головой. – Мафия вложила в них слишком много денег. А вот исторический памятник, бесценная, невосполнимая часть нашего наследия, рушится. А какое до него дело политикам и разработчикам? Да никакого. Кто победит – «Интер» или «Скудо»? Почему Италия не выиграла Кубок Мира? Нам нет дела до нашего прошлого, до нашей истории. В историю деньги не вкладывались, взять с нее нечего. Городская башня – кому какое дело до Городской башни? На ее месте, наверное, построят торговые ряды. В конце концов, сейчас в нашем городе всем заправляют попы и коммунисты. Сомнительное партнерство. – Карнечине хлопнул себя рукой по ляжке. – Сразу так и не поймешь, что общего у коммунистов и христианских демократов. Но соображения выгоды, клиентуры, власти сильнее нравственности и общечеловеческих ценностей. – Он бросил взгляд на Пизанелли. – Ваш молодой товарищ спрашивает, голосую ли я за Ломбардскую лигу? Да. Я не расист. И не имею ничего против южан. Но много чего имею против юга. Образ действия юга – это образ действия мафии и каморры. Образ действия, которому должны были поучиться все остальные партии – христианские демократы, социалисты и даже коммунисты. К своей выгоде. Они превратили Ломбардию в Калабрию и Сицилию, а из Милана сделали Палермо.

Тротти рассеянно кивнул.

– Это частное заведение, синьор Карнечине?

Карнечине пожал плечами.

– К сожалению, мы не получаем никакой помощи ни от министерства, ни от властей.

– К сожалению, – повторил Тротти.

Розовым языком Карнечине облизал край стакана и, не отрывая взгляда от Тротти, поставил его обратно на поднос.

– Но от этого стареть люди не перестают. И нет ничего преступного в том, что старость начинает иногда играть злые шутки с рассудком. Все мы подвержены тем или иным слабостям. Одни люди, к несчастью, слабее других. Им нужно внимание, им нужна забота, им нужна помощь. А кроме того, им нужна любовь.

– Безусловно, – сказал Пизанелли.

Карнечине одарил Пизанелли улыбкой. Но взгляд его прозрачных глаз оставался недоверчивым.

– Кто-то должен о них позаботиться. Наше общество быстро урбанизировалось. Семьи в том виде, в каком она существовала двадцать-тридцать лет назад, больше нет. Дети покидают родителей и уезжают работать в город, и для недееспособных места в современном обществе не остается. Старый – значит, немощный. Мы, вроде эскимосов, обрекаем стариков и немощных на гибель. – Он помолчал. – Частное расследование?