Чёртова сова, Лукин Евгений Юрьевич

Чёртова сова

на обложку

Лукин Евгений Юрьевич

Шрифт:

«Как ты там, за рубежом…»

Далии Трускиновской

Как ты там, за рубежом, у стеклянных побережий, где февральский ветер свежий так и лезет на рожон? Та ли прежняя зима в городках, где даже тюрьмы до того миниатюрны, что уж лучше Колыма? Ты в моем проходишь сне мостовой черногранитной за новёхонькой границей в новорожденной стране. Взять нагрянуть невпопад в город вычурный и тесный под готически отвесный прибалтийский снегопад. Ты откинешь капюшон, на меня с улыбкой глядя. Растолкуй мне, Бога ради: кто из нас за рубежом?

ХРОНИКА ОДНОЙ ВЕЧЕРИНКИ,

или

ПЕСЕНКА О НЕПРИКОСНОВЕННОСТИ ЛИЧНОЙ ЖИЗНИ

Цитировал кто-то кого-то, слегка искажая строфу. В цезурах и паузах булькала водка — а мы целовались в шкафу. Подглядывал кто-то за кем-то, слегка накреняя софу. Какого-то кто-то ругал президента — а мы целовались в шкафу. Показывал кто-то кому-то приём боевого кун-фу. Потом тишиною звенела минута — а мы целовались в шкафу. Гуляйте, столы накреняя! Кричите, что лидер неправ! Я лишь об одном, господа, заклинаю: не суйтесь, пожалуйста, в шкаф!

«Так неистова светла…»

Далии Трускиновской

Так неистова светла грань весеннего стекла, что хотел бы жизнь растратить — да растрачена дотла! Четвертованная грусть. Четвертованная Русь. Я к тебе через границу и ползком не проберусь. Кружевные берега да непрочные снега — всё как есть перечеркнула полосатая слега. Вот и водка налита, да какая-то не та: вроде пробую напиться — не выходит ни черта. Колобродит у окна одичалая весна. Впору гибнуть за Отчизну, хоть и бывшая она…

«Счастье, выглянув едва…»

Счастье, выглянув едва, обернулось пьяным бредом. То ли предали слова, то ли я кого-то предал. ЦвЕта крови и чернил грязь и ржавчина в горниле. То ль кого похоронил, то ль меня похоронили. Безнадежное «зеро». Где же адская бумага, петушиное перо, опереточная шпага? Год любви любой ценой — вот и всё, о чем просил бы. Как ты выдуман, Хромой, беспощадно и красиво!

НАЙДЁНЫШ

«Над рекой, над кручей яра…»

Над рекой, над кручей яра, начиная клокотать, шла гроза — как Божья кара или Божья благодать. Полыхая белокрыло, шла по сутолоке вод — и уже не важно было: воскресит или убьёт.

«Точно не твою судьбу, но чью-то…»

Точно не твою судьбу, но чью-то одарил Господь, попутал бес. Краткое, свершившееся чудо. Больше не предвидится чудес. Говори что надо и не надо, только о случившемся молчи. В чёрном кофе кубик рафинада — белый домик раствори в ночи.

«Пересыпан городок…»

Пересыпан городок снегом, будто нафталином. Утро зимнее, пошли нам лучезарный колобок. После вьюжных веретён пусть мигнёт румяным веком, по заоблачным сусекам добрым Боженькой метён.

ИНЕЙ

Идите к чёрту, господа, прямыми стройными рядами — и возраст вашими годами не измеряйте никогда! Нам, слава богу, не до вас, когда мы, рук не разнимая, глазеем на январский вяз, а он цветёт, как вишня в мае.

«Ещё жива отзывчивая плоть…»

Ещё жива отзывчивая плоть. Ещё чудит, петляет колея. Поистине всемилостив Господь, когда щадит такую тварь, как я. Самовлюблённый жадный упырёк, что я творил! И что я говорил! А Он меня не только уберёг — Он мне с тобою встречу подарил.

ФАРФОРОВАЯ РЕЧЬ

«Моя пятидесятая весна…»

Моя пятидесятая весна перебирает ивовые плети, как будто на пятидесятилетье неладное задумала она: «Вот эта розга, — пробует, — длинна, та — коротка, а тоненькие эти и вовсе не откликнутся в поэте… Когда бы в молодые времена!»

«В юдоли, где мы обитаем…»

В юдоли, где мы обитаем, любое деяние — зло. А я уродился лентяем — и, стало быть, мне повезло. И, стало быть, спрошенный небом, скажу, незапятнанно бел: «Не брал. Не участвовал. Не был. Нескладные песенки пел».

«Звуки пошли не те…»

Звуки пошли не те — глухи, невнятны, тупы. Яблоки в темноте падают — словно трупы. Вот и сижу в саду, внемля недобрым звукам. Скоро ведь упаду с тем же коротким стуком.

«Достаётся нынче правдам…»

Достаётся нынче правдам — травят как хотят! Я сижу любуюсь прайдом рыженьких котят. Что мне правды! Что мне травли! Помыслы просты, как мелькающие в травке рыжие хвосты.

СКЛАДУХА

Хуже злого костоеда зарубежный Кастанеда, и мосол, как кастаньета, жалко щёлкает в коленке, и черновики нетленки между томом Короленки и записочкой от Ленки затаились в аккурате в том бумажном зиккурате, что воздвигся у кровати, угрожая покарати мощным оползнем культуры — житием Бонавентуры, редкой книжицей «Уйгуры» и запиской этой дуры: дескать, где мой Кастанеда?..

«Тает жизнь в осеннем шелесте…»

Тает жизнь в осеннем шелесте, усыхает, как лоза. У меня вставные челюсти и безумные глаза. Скальте, скальте зубы юные! Нет бы скальда поберечь за глаза его безумные и фарфоровую речь!

«Заклубились беды вороньём…»

Заклубились беды вороньём. Да и ладно! Съеду я куда-нибудь в район Таиланда. Там, в густом тропическом саду, с загибона я, пожалуй, как-нибудь сойду за гиббона.

1 2 3 4 5 6 7 8-10