Циники
Шрифт:
(...Патриот в семейных трусах лупит кулачищем в грудную клетку:
– Меня отсюда калачом не выманишь!
Одного не учел: никто, собственно, и не выманивает.)
Я для них - сволочь, променявшая радости коммунальной жизни на ужасы пестрого буржуазного мирка.
Ничего, еще посмотрим, кто из нас окажется счастливее.
* * *
...
– Ты изменял жене?
Огромная дождевая капля прячется под кофточку, ныряет в ладошку лифчика.
– Так, пару раз.
– С твоими-то ухватками... Маловато.
– Не рассчитываю увидеть что-то принципиально новое. К тому же всегда спрашиваю себя: "Зачем?". Все, что мне нужно, я получаю дома.
Про оргии в семействе Балашовых мне пока ничего не известно. Даже если знала бы - все равно странно: а как же нездоровый синдром завоевателя? И вообще, что значит "зачем"? Тоже, философ выискался. Обидно как-то... за всех баб - в моем скромном лице. Да, за всех перевозбужденных зацелованных баб, сидящих на мокрых скамеечках планеты в сырых загрубевших лифчиках и выслушивающих раздумчивое "Милая, зачем?". Дыхание срывается, при каждом вдохе проснувшийся сосок касается холодного кружева (х/б, атласа... что там еще бывает) - это будоражит воображение еще больше. Хочется задохнуться или прекратить приторную пытку. Или впасть в сладкое ожидание. Надеюсь, я правильно поняла среднестатистическую женщину.
Она готова сделать ему одолжение, он предупреждает ее восторженное "да!" мудрым вопросом. Мудрым - до цинизма.
Тогда вообще незачем было приближаться. Сидел бы дома, а не героически шатался бы по паркам - с промокшими ногами. Не обломится тебе, Дашка, на закате личной жизни. ...Может, он импотент?
Сейчас смешно вспоминать все это.
Беру в ладони твое лицо. Медленно целую губы. О чем ты думал, лежа поперек безразмерного теткиного дивана... Губы пробуждаются, не отпускают.
Ускользаю:
– Я принесла кофе.
– Тебя не было лет сто. Но я подумал, что выходить на кухню мне все равно не стоит. Аборигены даже жарить не будут - сырым съедят.
– Эти поборники чужой нравственности уже в койке. Представляешь - в одной комнате с двенадцатилетней дочкой...
– ...не разгуляешься. Их завидки и берут - на наш-то счет.
– А то. ...Я открыла окно на кухне: душно было. А там такой ливень. Стояла и вспоминала что-то... Очнулась только, когда чайник свистнул.
– А я думал о тебе. Помнишь, ты спросила меня, изменял ли я жене? В первый вечер? Мы еще продрогли, как собаки, и ты простудилась.
– Ну да. Ты заявил, что все женщины одинаковые. Мне ничего не оставалось, как пискнуть: зато я эмоциональная...
– Да... вид у тебя был отчаянный... Мне так смешно стало: это смахивало на соблазнение... которое на соблазнение вовсе не похоже.
– Пыталась тебя хоть чем-то заинтересовать.
– Брось. Помнишь, я как-то сказал: я в тебя верю? Ты перед этим приносила свои фотоработы. Они меня поразили.
– Правда?
– Отчего же неправда.
– Никому до моего творчества нет дела. И денег оно не приносит.
– Демьянова, ты хочешь все и сразу. Так не бывает. А я действительно считаю, что ты - можешь. Легче пробиться, если знаешь, что на земле есть люди, которые в тебя верят.
– Ты - такой - единственный. Хочется снимать - для тебя.
– Ну так сними...
Маечка летит в пространстве. По дороге цепляется за спинку стула, медлит, срывается вниз.
Ныряю в тепло губ: ухожу под неторопливую волну. Мне кажется, любое море теперь будет пахнуть для меня кофе. Горьковатым кофе: Балашов пьет его без сахара. Извращенец.
Иван подминает под себя: мира больше нет - лишь холодок под лопатками... и дальше, выше - горячий хмель, погружение... в глинтвейн; погружение.
– Я как-нибудь утону в тебе, Демьянова.
Что ж, встретимся на дне. Друг у друга. Как хорошо, что он не верит в то, что говорит. Вернее, верит - на эту минуту, и только. Минута - почти ничто.
Минута - миллиарды крохотных мгновений. Минута - калейдоскоп из осколочков безумия.
Allegro.
Задыхаюсь. Бросаю в душную накрывающую волну горсточку грубых словечек. Мужики это любят.
Да: ему нравится. Он отвечает мне:
– Сучка.
Немею от восторга.
Петер, ты слышал, что я - сучка? Слов таких по-русски не знаешь? Мама не научила, а больше некому.
– Ты... с-сучка.
Тонкие длинные пальцы мертвой хваткой сцепляют запястья. Еще немного - я вскрикну и камнем полечу на дно.
Вскрикну: никто не знает, что это - от страха. Глупое тело: все не верит, что оттуда возвращаются.
...С некоторых пор обожаю красть у жен. Особенно - у фантастических.
Хорошо, что Балашов мне не нужен. Иначе я сошла бы с ума.
От ревности.
От счастья.
Сошла бы с ума.
* * *
"Наполняйся же хмелем, Осушайся до дна. Только емкость поделим, но не крепость вина. Да и я не загублен, даже ежели впредь, кроме сходства зазубрин, общих черт не узреть."
– Сходство зазубрин... Ложное чувство, что оно у меня - с Бродским. Даже хотела послать ему письмо, фотографии. Ну, фотоработы, конечно.
– А я-то уж представил себе: вскрывает Бродский конверт - а там Демьянова в купальнике.
– В то время ему как раз уже можно было жить по принципу "Зачем?". Я потерпела бы фиаско!
– Кто знает. Как-никак, сходство зазубрин.
– К сожалению, только у меня с ним. Но не у него со мной. На осколки одного разбитого сосуда мы не тянем.
– А мы с тобой на что тянем?
– Сам-то как думаешь?
– По крайней мере, мы одной крови.
– Вот-вот. Мы одинаковые осколки. Да только от разных сосудов.
– А значит... нас можно поменять местами. С Петером как-нибудь познакомишь?