Циники
Шрифт:
Идиотская шутка. Начинаю злиться.
– Если тебе понадобится почувствовать себя женщиной - я устрою тебе это лучше любого Петера. И вообще, можешь три дня потерпеть и не упоминать при мне о жене, других женщинах и мужчинах?
– Демьянова, ты ревнуешь? Ревнуешь чужого мужа. И вообще - чужого человека. Потрясающе. Я тебя люблю.
Он - циник, не я.
Я хоть не употребляю это слово: любить. Не опошляю его.
* * *
Дождь разбросал огромные лужи.
Странно: Иван вовсе не боится навредить себе. То и дело подхватывает меня на руки и идет по воде, аки по суху. Ему наплевать на то, что ботинки скоро можно будет выжимать.
Манера такая - наплевать. А это дает определенную свободу ощущений.
В ближайшем дождевом озерце отражаются морды двух иномарок. Одна подъехала у нас на глазах, во второй парочка жрет гамбургеры.
– Иван, смотри, номера одинаковые! Шесть семь шесть - у этой, и у той шесть семь шесть! Только буквы не совпадают.
– Ничего себе. Значит, между ними можно загадывать желания.
Подхватывает на руки, по глади озерца - прямиком в проемчик между машинами. Мыском ботиночка касаюсь дверцы - модного темно-зеленого цвета. За бликующим стеклом жующие застыли: лиц не разглядеть, но челюсти не двигаются. Челюсти смотрят на нас.
Затылком я вижу плохо, поэтому обитатель другой машины остается вне поля моего зрения. Сейчас как вылезет наружу, как накостыляет... на всякий случай. Тоненькому, но наглому Балашову, как обычно, плевать.
– Загадывай.
– ...Загадала.
Иван протискивается обратно, я скольжу ботиночком по темно-зеленой эмали: места мало, вода кругом.
Челюсти, помедлив, принимаются за работу.
Ведь двое сумасшедших ничего дурного не сделали: они просто влюблены. А потому немножечко безумны.
Челюсти, знаете, в чем ошибочка-то? Мы просто безумны. И - немножечко влюблены.
Или так: мы немножечко влюблены. А потому просто безумны.
* * *
Может, и хотелось бы "большой любви".
Не подпускают.
Да я и не сумею.
Давно надо было свалить в Америку. Ходила бы к Бродскому на лекции, в университет.
Теперь-то что. Единственный, и тот помер.
В детстве я много плакала. Упаду и реву. Никто не поднимает. Родители молодые, закроются в комнате: им не до меня. Или просто не подходят. Поплачу и перестану. Реакции - ноль, чего силы-то терять.
Теперь, чтобы заплакать, столько преодолеть надо в себе. Ушибиться побольней.
Еще в детстве поняла: никто никому не нужен. Из-за кого рыдать-то?
Однако: чем тесней единенье, тем кромешней разрыв.
Значит: не допустить - чтобы - тесней. Вообще не допустить единенья.
А так - просто шататься по полночному Тушино - рука в руке. Листья липнут к мокрому асфальту. Ветер щекочет дерево. Оно поводит телом, стряхивает мириады крошечных капелек. Единенья нет. Есть желание говорить. Говорить: о вчера дочитанном Фаулзе, о моем школьном учителе немецкого, о "Небе над Берлином" Вендерса.
– Ты смотрел?
– Напомни...
Торопливо (разве это можно забыть?): ангелы; ангелы, обнимающие нас за плечи; заглядывающие в наши книги; в наши души; немолчный шепот мыслей в тиши библиотек (вспомнил? нет?); циркачка под куполом...
– ...да! циркачка; старичок-историк...
– ...но главное - Мужчина и Женщина...
Мы говорим об осени: я - о скорби природы, он - об обновлении; о том, как можно жить одной - с чужими людьми; о Брэде Питте. О любви.
– Я не могу представить себе, как ты любишь.
Говорить; сжимать в кулаке пятерню кленового листа. Потом засушить его небольное воспоминание.
Затем можно и - некромешный разрыв.
И тогда из хилого слияния, жиденького расставания легко состряпать чудную пьесу, грандиозное полотно с фатальными сценами.
Будет что рассказать внукам. Поначалу, конечно, - классику. Иссякнув, перейти на личности. Кай и Герда, Ромео и Джульетта, Тристан и Изольда, Иван-дурак и Лягушка. Это уже про нас.
Наша сказка - со счастливым концом. А значит, она переживет и тебя, и меня, и всех вас. Двое любили. Но когда пришла пора разойтись, они сделали это с приятными лицами. В меру взгрустнув, в меру подчинившись обстоятельствам. Все сделав в меру. Умная сказка. Без выпендрежа и фальши.
* * *
А умирать накладно.
Слезы лить - это тоже - чуть-чуть, совсем чуть-чуть умирать. Всегда говорю себе: ради кого?
...Утром Иван ушел на работу, я осталась досыпать. Как-никак, первая ночь: простыня - комом, голова раскалывается на две части: большую и поменьше. Разбили теткину рюмку. Одну из шести. Может, не заметит.
За окошком - серый день, морось. Вылезла из постели часам к шести; на ковре, под пяткой - щекотная шкурка киви (обожаю: нежная зеленая плоть, тающая на языке), бардак в комнате - невероятный. Убирать ничего не хочется. Юльке позвонила.
Я не висела бы на телефоне, но из дома Иван не звонит. Да и все эти идиотские формальности только бесят. "Дорогая, ты как, в порядке? Я ничего не забыл!!!" Бред какой-то.
– Балашов поехал обслуживать супругу. Кстати, если что - ночью вы были на срочном задании.
– Дашка, что ты несешь, на каком мы могли быть "задании"?
– Да это на всякий случай.
К соседскому чаду кто-то приперся. Сейчас подымут визг: "Гулять!
– А ты уроки сделала?
– Нам не задали! Гулять!
– Полдевятого! Через полчаса - спать ложиться!
– Гулять!..". Но тишина - подозрительная. Дверь приоткрывается. Застываю с трубкой в руках.
– Юль, прости, тут Балашов... снова.
Скидывает плащ, на стол - бутылку кагора. В ладони - три лохматеньких киви. Зачем же так?
– Только что сказала Юльке... он, мол, давно дома, жену... охаживает...
– Я знал, что это тебя доконает.
Провести день в чарующем состоянии безлюбья, бесподобном ощущении душевного равновесия, горделиво улыбаться собственному равнодушию... И - под занавес этой безобидной одноактной пьесы - умереть. Чуть-чуть, совсем чуть-чуть умереть.
– Я не позволю тебе зацепить... мою душу. Вот так.