Чтение онлайн

— Возьмите несколько сэмплеров для показа вашим издателям. И еще, вот бумаги по той теме, что мы обсуждали в прошлый раз, по «Субботней радости».

— Oyneg Shabes.

— Да. Я на связи с Самуэлем Кассовым, на днях смотрел документы. Вот фото этих железных бидонов от молока, в которых закопали бумаги. Все, что он собрал по группе Эмануэля Рингельблюма. И сами тексты: «Я пишу свою последнюю волю, всех хватают, увозят. Это конец гетто. Связанных с работой людей остается трое — Лихтенштейн, Гжевач и я. Мы должны торопиться хоронить ящики, у нас остались считаные часы».

— Рингельблюм! У меня с прошлого года он из головы не выходит. Я все думаю: его вывели из гетто, он мог бы спастись. Но он вернулся в гетто, добавлял все новые и новые поденные записи, памятки погибших, документы об убийствах…

— Вот, о вопросе — евреи бездействовали? Я считаю, не бездействовали. Сражались. Доступным способом. Пиша. Даже детям было сказано записывать, что с ними было. Чернил не было — разводили копоть. Бумаги не было — обдирали обои. Последними силами старались слово спасать, когда у людей уже не осталось надежды. Слову единственному и привелось спастись.

— Это стыдно, напыщенно звучит, но и мы делаем то же самое, мы, архивщики. Тоже ищем, публикуем, пишем комментарии, датируем, привязываем к месту, контекстуализируем.

— Кстати о зарытых бидонах. О третьей канистре. Которую еще не нашли. Я думаю иногда, вот бы ее суметь выкопать — чего еще я хотел бы от жизни? Вроде того самого подвига, о котором стучит пепел в сердце. Извините, Ребека, рассусолился, расчувствовался. А может, чересчур много выпил.

— Что такое рассусолился?

— О, это я уж слишком с вами по-русски заговорил. Есть, оказывается, хоть одно слово, которое вы не знаете. «Рассусолился» значит… Э, не могу перевести ни на один язык! Хороший вопрос! Да есть ли вообще в русском это слово? Или я его только что при вас выдумал?

— Ладно, сама догадалась. Вы не поверите, Виктор, но я как раз знаю кое-что о третьей канистре. Ее выкапывают именно сейчас. На территории китайского посольства в Варшаве. Искатели получили разрешение. Но только на периферийный участок. Китайцы не пускают копать в центральную зону посольства. Так что не знаю, доберутся ли до нее.

Да. Но есть у Виктора и своя «третья канистра», своя задача. Теперь можно спросить Ребеку о краеугольном.

— Хочу с вами посоветоваться, Ребека. Вы знаете, Жалусский — мой дед. Я сегодня получил на опцион его дневники и фронтовые тетради, найденные в Болгарии после примерно такого же захоранивания, как те, ну, как канистры. Смотрите, фотография: рукописи, спрятанные в половицах.

— Ох. У меня мурашки прямо. Ничего себе история. Плюс еще в ней рабочее и личное перекрещиваются. А помните… в таких половицах Бруно Шульц спрятал роман «Мессия», так и не нашли.

— Но эти болгары путают, видать, моего деда с Шульцем. Они хотят сто двадцать тысяч долларов за шесть тетрадей и за коробку непонятных бумаг.

— Что? Сто двадцать тысяч? Нереалистично. Если бы это была гиперсенсация… Конечно, тема Monuments Men сейчас начала входить в моду. Знаете книгу Керстин Хольм на тему трофейного «перемещенного» искусства?

— Как? Хольм? Есть у вас карандаш? Спасибо, посмотрю, как только доеду до Милана.

По словам Ребеки, в текущем году предлагаются несколько книг на тему об исчезновении предметов искусства из музеев и частных коллекций. О сотрудничестве гадов с гадами сразу после войны. О том, как при пособничестве третьих стран и Ватикана (тогда работал целый интернационал воров и сбытчиков краденого) преступникам удавалось распоряжаться наворованным имуществом, залогом спасения их подлых жизней.

— Но все же отбить такой аванс… В то же время нельзя забывать, что за архивами порой гоняются и наворовавшие, и их потомки — уничтожают. Это тоже серьезная мотивация.

— А что… Этим, может быть, можно объяснить…

— Что объяснить? Кстати, что у этих болгар на руках, известно хоть?

— Они сказали, меморандум, и я надеюсь — посвященный Дрездену. Хотелось бы найти там хронологическую справку поисков по дням и часам. Эта справка существовала, на нее дед ссылается, но мы на руках не имеем. И еще я ищу легенду к немой карте. Сама карта у меня есть. Но нет объяснения некоторых условных знаков. Карту эту дед получил от смотрительницы «Альбертинума»…

— Как, от Георги Ранкинг?! — вскрикивает Ребека. — Так ведь, Виктор, в архиве Дрезденки буквально только что, ну вот буквально на прошлой неделе я держала в руках ее рукописные воспоминания! О днях, когда появились русские и стали вытаскивать из тайников статуи и картины!

— Как! Не может быть! Это же то, что я разыскиваю! Вот видите: я написал для профессора Бэра, глядите! «Найти переписку или памятные записи Георги Ранкинг». Это та женщина, которую вспоминал дед. О ней писал дед. В докладной записке. В Германии. И еще в одном документе… В книге. Без конца и начала… Вложил дед в книгу… Вечер у Георги в доме. Позавчера вечером. Остальное можно только дофантазировать. А вот что она передала ему немую карту — это да, это дед. Извините, ох, Ребека, что я так мельтешу. И они были неравнодушны, я почти уверен, что-то было, и на это намекал Плетнёв в разговоре. Который непонятно как попал в руки ко мне как раз вчера…

— Не волнуйтесь, Виктор, все, что вы ищете, в пределах доступности, — говорит Ребека. — День-другой, вы будете иметь воспоминания Ранкинг. И еще я отсканирую для вас фотографии. Там их две или три. Георга была очень высокая, тонкая. Впрочем, все они тогда были тонкие, неоткуда было толстым взяться в Дрездене в сорок пятом. У Георги погибла в пожаре семья.

— Интересно, сказал ли он ей, что родители расстреляны немцами.

— Немцами или украинцами, — тихо поправляет его Ребека.

Правильно. Не надо дополнительно сыпать соль ей на раны.

— Мемуары эти, кстати, частью опубликованы, — продолжает Ребека, — в шестьдесят третьем, в Weltkunst. Вместе с воспоминаниями директора библиотеки. Хотя она была одной из главных свидетельниц дрезденской истории, Георга Ранкинг уцелела. Ее уволили, но не арестовали. Сумела уйти в западный сектор, жила потом в Риме, работала по специальности, писала научные работы. Переехала напоследок в США.

— А когда она умерла? Умерла, конечно?

— Да-да. Умерла. В семидесятые годы.