Шрифт:
Глава 1
— Табе худеть надо, Евгеня Пална, — режет своим акцентом слух Аль-Али Мохамад Махмудович.
Дали же родители ему такое имечко. И я бы хрен пошла к такому звучному доктору, но он, говорят, лучший, а я не для того пашу по шестнадцать часов в сутки, чтобы выбирать посредственность. Хватило с меня в своё время и овощных ящиков, и китайской лапши с батоном хлеба, и районных поликлиник, где с шести утра занимают очередь боевые бабки-терминаторши.
— У меня голова болит, а не жир на костях, — огрызаюсь в ответ, причмокнув губами, жирно сдобренными французской помадой.
Вот пристал. Мои сто двадцать килограмм давно ассимилировались и сроднились с организмом. Да и Жорик от них в восторге. Бывает, утонет во мне и качается на волнах любви, пока не освоит все части тела.
— Голова твой от спины болит. Кость устал таскать столько… ммм… мяса. И сердце устал. Небось нога тоже болит?
Да, ноги ноют и отекают, но я с упёртостью идиота продолжаю бегать в тесных лодочках и на каблуках. Мне по статусу положено. Владелец рынка, а по совместительству директор и лицо сытой жизни. На всех рекламных вывесках блещу. «Лучшие колбасы». «Самое полезное молоко». «Плюшки от Женюшки». Ну разве пойдёт покупатель, видя тощую, бледную анорексичку, вяло обнимающую противень с булками?
— Ты, Мохамад Махмудович, мне байки не трави, — с грохотом шлёпаю рукой по столу и одновременно рассматриваю как подпрыгивают солнечные блики в брюликах.
Пальцы немного отекли от жары и кольца впиваются в пухлость. Ничего. Сейчас доберусь до холодильных камер, проведу ревизию по срокам, вздрючу Орамчика с его пропитой бабой, и отёки сами спадут.
— Назначай анализы, обследование, аппараты разные. Выясняй причину головных болей и прописывай волшебную таблетку, — упрямо хлопаю наращенными ресницами и выгибаю татуажную бровь. — Я тебе не за лекцию о полезном голодание плачу.
— Аллах. Женшины, — подкатывает глаза к потолку Аль-Али, нелестно отзываясь на своём языке о слабом поле. Не понимаю, чего бормочет, но шкурой чую весь негатив, вложенный в каркающую речь. — Завтра придёщ, на голодный тощак кров сдащ, потом по списку кардиограмм, ангиоргаф, энцефалограф и так далее.
Долго пишет почему-то от руки и передаёт мне список. Господи, почерк не лучше имечка. Дал же боженька такие кривые руки и такой светлый ум. И сам он весь какой-то тёмный и неопрятный. Вроде, дорогая рубашка и галстук торчат в вороте халата, на напольной вешалке весит фирмовый пиджак, голова и морда чисто выбриты, отражая блики софитов, а ощущение, что передо мной сидит обугленная головёшка, вытащенная из печи.
— Иди, Евгеня Пална, — небрежно машет лапкой в сторону двери, раздражённо дёргая верхней губой в оскале. — И не жры сегодня ничего в ночь.
И я иду, поскрипывая расшатавшимся супинатором, не выдержавшим борьбу с моим весом. Солнце палит как никогда, штукатурка ощутимо стекает маслом с лица, ресницы противно слипаются. Вот тебе и устойчивая серия косметических средств по цене поездки в Турцию.
— Не жры, — со злостью передразниваю Аль-Али, с завистью скользя взглядом по открытой террасе итальянского ресторанчика.
Мужик с таким аппетитом наворачивает пасту, параллельно тыкая вилкой в миску с тёплым салатом и в тарелку с пармской ветчиной, что меня скручивает от голодной судороги в животе.
— Да пошёл ты, Мохамад Махмудович, — тянусь к ароматам расплавленного сыра и раскалённых специй, слепо поднимаясь по деревянным ступеням.
Заказываю себе всё то, что пожирается за соседним столиком, и сверху добавляю блюдо с канолли. Умопомрачительно! И канала я все эти диеты, правильное питание и низкокалорийную кухню. Успею ещё поголодать, когда зубы от старости выпадут.
«Всё полезно, что в рот полезло», — так и вертятся слова бабушки, впихивающей в меня восьмой пирожок на полдник и подливающей парное молоко. — «А на вес не смотри. У нас в роду все бабы с широкой костью».
Закатываю в экстазе глаза, облизывая пальцы, испачканные в шоколаде. Вот умеет же вкусная еда поднять настроение. И в затылке не так печёт. А то «табе худеть надо», «кость устал таскать столько мяса», «на голодный тощак придёщ». Урод. Только б ущемить женщину в её праве.
Расплатившись, сыто потираю бока и спускаюсь по ступеням с террасы. На память приходит тупая реклама о красивой линии талии с бёдрами и о ненавистном жире, скрывающем всё это. Не скажу, что сильно люблю свою прослойку и не хочу проснутся как-нибудь, стряхнув с себя килограмм сорок, но ограничивать рацион и жрать траву я не готова.
На телефон брякает смска, а следом в такт стучащим каблукам динамично бьют басы зажигательного хита прошлого лета.
— Да, Жорик, — жму кнопку на брелоке, и моя отполированная до зеркального блеска крошка задорно подмигивает габаритами.
— Беляшик, я тебе там список продуктов скинул, — воркует Жора, подмешивая в голос пошленькой хрипотцы. — Устроим вечером романтический ужин. Врубим порнушку, пошалим.
И какой тут может быть «голодный тощак»?
Сажусь в салон, закрываю дверцу, отрезая себя от невыносимого зноя. Завожу двигатель и врубаю климат-контроль, выставляя его на самый минус. Внутри торпеды что-то подозрительно щёлкает и трещит, а следом из дефлекторов прёт нагретый воздух. Зашибись!
Теперь добраться до морозильных камер становится жизненно необходимым. И я жму на педаль газа, обтекая потом и нарушая скоростной режим. На очередном перекрёстке на дорогу выбегает облезлая псина, и я на автомате дёргаю руль вправо.
По окнам хлещет листва, подвеска пружинит по бордюрам, бетонный забор слишком быстро приближается к лобовому стеклу, а педаль тормоза с лёгкостью проваливается в пол. Удар по лицу, резь в груди, что-то лопается в голове и наступает кромешная темнота.
Глава 2
Плыву по чёрному лабиринту, пытаясь поймать пульсирующую точку света. Воздух какой-то мёрзлый и густой, как будто в трубу нагнали жидкий азот и протаскивают меня через неё. Лёгкие болезненно сжимаются, не желая тянуть эту тошнотворную мерзость. Задерживаю дыхание до мельтешения разноцветных пятен в глазах и до проскальзывающих мимолётных глюков.
Мерещится мне низкий свод, перетекающий грубыми булыжниками в стены, поросшие местами тонким мхом или лишайником. По камням танцуют отблески пламени, нагнетая в атмосферу парадоксальности. Кажется, что в этом каменном мешке я не одна. А нет, не кажется…