Чтение онлайн

Винтер, успокоенный выражением тоскливой тревоги на моем лице, безбоязненно подошел к двери, резко распахнул ее и крикнул:

– Позвать ко мне господина Фельтона! Подождите минутку, и я Представлю Вас ему!

Заранее можно угадать, какими достоинствами меня наделят.

Наступившая после его команды тишина была так приятна после то криков, то шепота дорогого брата. Раздались шаги. Фельтон шел по коридору к моей камере безумно равномерно, словно холсты мерил. Войти он не решился и застыл на пороге.

– Войдите, милый Джон, – великодушно разрешил дорогой брат. – Войдите и затворите за собой дверь.

На месте Джона я бы насторожилась, услышав обращение «милый». Во всяком случае, после правления во Франции Генриха Третьего.

– Теперь посмотрите на эту женщину. Она молода, она красива, она обладает всеми прелестями земного соблазна… И что же, это чудовище, которому всего двадцать пять лет, совершило столько преступлений, сколько Вы не насчитаете и за год в архивах наших судов. Голос располагает в ее пользу, красота служит приманкой для жертвы, тело платит то, что она обещает, – в этом надо отдать ей справедливость.

Боюсь, ни от одного поклонника я не услышу такого страстного панегирика в свою честь. А вот сейчас будут пугать молодого человека.

– Она попытается обольстить Вас, – заявил в подтверждение моих дум Винтер. – А может, даже и убить. Я вывел Вас из нищеты, Фельтон, сделал Вас лейтенантом, я однажды спас Вам жизнь – Вы помните, по какому случаю. Я не только Ваш покровитель, но и друг Ваш, не только благодетель, но и отец. Эта женщина вернулась в Англию, чтобы устроить покушение на мою жизнь!

Оскорбленное тщеславие чуть не заставило меня закричать во весь голос: «Лжете, сударь, очень мне нужна жизнь такого никчемного надутого индюка, как Вы!»

Потом стало почти смешно. Даже сейчас дорогой брат не может не соврать.

– Я держу эту змею в своих руках, – громыхал Винтер, – и вот я позвал Вас и прошу: друг мой Фельтон, Джон, дитя мое, оберегай меня и в особенности сам берегись этой женщины! Поклянись спасением твоей души сохранить ее для той кары, которую она заслужила. Джон Фельтон, я полагаюсь на твое слово! Джон Фельтон, я верю в твою честность!

– Милорд…

Молодой человек послушно бросил на меня ненавидящий взгляд.

Дружочек мой, в каком приюте тебя так славно воспитали?

– Милорд, клянусь Вам, все будет сделано согласно Вашему желанию!

Ну вот, пока они заверяют друг друга в стойкости и ненависти, можно опустить голову и подремать. Общество дорогого брата всегда вызывает у меня сонливость.

– Она не должна выходить из этой комнаты, слышите, Джон? – продолжал давать ценные указания Винтер. – Она ни с кем не должна переписываться, не должна ни с кем разговаривать, кроме Вас, если Вы окажете честь говорить с ней.

– Я поклялся, милорд, этого достаточно! – с самоуверенностью офицера, чей послужной список безупречен, отрезал Фельтон.

– А теперь, сударыня, – обратился вновь ко мне деверь, – постарайтесь примириться с Богом, ибо людской суд над Вами свершился.

Я даже не стала поднимать голову. Пусть катится к дьяволу со своим судом, спать мешает.

Винтер и вслед за ним Фельтон вышли. Раздался звук запираемого засова. Затем бухнули каблуки ставшего на караул у двери часового.

Так, еще немного подождать на тот случай, если они изучают меня в замочную скважину, и можно просыпаться.

Я подняла голову, прогнала прочь надоевшее выражение безропотной жертвы. Подошла к двери и прислушалась.

За дверью сопел часовой. Бедняга, наверное, обязан не выпускать из рук тяжелого мушкета. Вот еще одна глупость – на кой черт мушкет в узких темных коридорах? Один раз выстрелить, а потом крушить врага прикладом, как дубиной? Дали бы бедолаге остро заточенный тесак, это обеспечило бы полную безопасность охраняемому участку, и часовой бы так не пыхтел.

Исследовав дверь, я подошла к окну и открыла закрытые Винтером ставни. Затем рамы. В комнату ворвался свежий ночной морской ветер. Хорошо. Ветер загасил свечу на столе, ну и пусть, думать можно и в темноте.

Я снова притворила рамы и ставни, на ощупь добралась до громадного кресла и удобно устроилась в нем с ногами.

«Добрыми намерениями путь в ад вымощен» – вот как можно назвать все, что натворил Винтер.

Не знаю, насколько полно услышал Атос со товарищи нашу беседу с Его Высокопреосвященством, но понять они ее так и не поняли.

Кардинал попросил убрать Бекингэма лишь во втором случае, если он не внемлет доводам разума и влюбленного сердца. Политическое убийство – не самый лучший инструмент в арсенале государственного человека. Оно влечет за собой слишком много изменений, ведь невозможно предугадать все. Высшее искусство политика такого ранга, как Ришелье, это не убирать противника, а манипулировать им. Как в шахматах. Известный противник уже предсказуем, а каким будет его заменившее лицо, можно только гадать.

И с Бекингэмом можно прекрасно договориться, если зацепить его на маленький крючок, который сдержит его воинственный пыл. Падет Лa-Рошель, покорившись королевским войскам, улягутся страсти, король сочинит новый балет, такой же элегантный, как «Дроздовая охота» или «Марлезонский», снова заскучает, и первый министр Англии вполне сможет появиться в Париже в качестве посла. Нужно только время.

Но движимый исключительно благими намерениями, Винтер лишил меня возможности переговорить с Бекингэмом, то есть фактически обрек на выполнение второй части плана.

Собственной рукой он поставил последнюю точку в смертном приговоре своего обожаемого герцога. Вот уж кто не ведает, что творит!

Я отвечу на его вызов и отвечу так, что вся Англия содрогнется, будьте покойны.

Бедный Бекингэм, бедный Джон Фельтон…

Перебирая события этого вечера, я вспомнила, что меня еще не кормили. Значит, ужин еще будет. Надо приготовиться к нему.

За стенами замка уже царила почти полная луна. Ставни пришлось снова отворить, света луны вполне хватило, чтобы почистить перышки. Наконец и волосы улеглись так, как надо, и грудь выступала из кружевных оборок в строго отмеренном количестве, и на ладонях исчезли красные следы от ногтей, которые впивались мне в кожу, когда я в ярости сжимала кулаки.