Чтение онлайн

– Коля и Костя. Простые русские имена. Самые хорошие.

– А я думал, интереснее - Толик или Эдик. Или еще Славик.

– Это вам только кажется. Когда у вас будут дети, я вам советую назвать их самыми простыми именами: Ваня, Маша...

Это его позабавило. Не знаю, простые ли имена или идея, что у него будут дети.

Он все еще стриг. Сколько времени, оказывается, нужно, чтобы оболванить одну женскую голову...

– Скоро?
– спросила я.

– Ниже голову. Нет, еще не скоро. Операция сложная. Извините, если я вас спрошу. Вот вы упомянули в своем разговоре несколько имен и фамилий: Николай, кажется, Ростовский, Андрей Болконский и еще Пьер... Как будто Пьер. Какая его фамилия?

– Пьер Безухов.

– Так вот, я хотел вас спросить. Пьер - это разве русское имя?

– Нет, французское. По-русски - Петр.

– Так вот вы, кажется, упомянули выражение, что Виталик или, скажем, Эдик не в духе русского языка. А сами употребили такое французское имя, как Пьер.

Ай да парень! Поймал-таки меня. Думал-думал и поймал.

– Да, вы правы. Мой пример не совсем оказался удачен.

– И какие эти люди, о которых вы говорите? Андрей, и Николай, и Пьер? Они русские?

– Русские. Но, знаете, в те времена в высшем обществе было принято говорить по-французски...

– А в какие это времена?

– Во времена "Войны и мира".

– Какой войны? Первой империалистической?

Я чуть не засмеялась, но он был очень серьезен. Я видела в зеркале его строгое, озабоченное лицо.

– Виталий, разве вы никогда не читали "Войны и мира"?

– А чье это произведение?

– Льва Толстого.

– Постойте.
– Он снова вынул записную книжку и стал листать.
– Ага. Вот оно, записано: Лев Толстой, "Война и мир". Это произведение у меня в плане проставлено. Я над своим общим развитием работаю по плану.

– А разве вы в школе "Войну и мир" не проходили?

– Мне школу не удалось закончить. Жизнь предъявила свои требования. Отец у меня сильно пьющий и мачеха слишком религиозная. Чтобы не сидеть у них на шее, мне не удалось закончить образование, я, в сущности, имею неполных семь классов, но окончание образования входит в мой план. Пока не удается заняться этим вплотную из-за квартирного вопроса, но все же я повышаю свой уровень, читаю разные произведения согласно плану.

– И что же вы сейчас читаете?

– Сейчас я читаю Белинского.

– Что именно Белинского?

– Полное собрание сочинений.

Он открыл фибровый чемоданчик и из-под груды бигуди, деревянных палочек, флаконов и еще чего-то вытащил увесистый коричневый том.

Я открыла книгу. Собрание сочинений Белинского, том первый. "Менцель, критик Гете"...

– Виталий, неужели вы все это читаете?

– Все подряд. Я не люблю разбрасываться. К концу этого года у меня намечено закончить полное собрание Белинского...

– А кто же вам составляет план?

– Я сам. Конечно, пользуясь советами более старших товарищей. Я посещал свою учительницу русского языка, она мне дала несколько наименований. Некоторые из клиентов, более культурные, тоже помогают в работе над планом.

– Но ведь это очень долго! Подумать только, Виталий! Год на Белинского?

– Ну что же, что год. Я еще молодой.

...Стрижка как будто приближалась к концу. Мне было боязно взглянуть в зеркало. Всей кожей головы я чувствовала, что острижена коротко, уродливо, неприлично. А, была не была! Назло им обреюсь наголо...

– Виталий, - спросила я, - а что вы собираетесь делать дальше?

– Смочить составом, накрутить...

– Нет, я не о голове своей, а о вашей жизни. Что вы собираетесь делать дальше?

– Этот вопрос у меня тоже подработан. Буду повышать себя в своем развитии, сдам за десятилетку...

– А потом?

– Потом я хотел бы в институт.

– Какой институт?

– Этого я еще не знаю. Может быть, вы посоветуете какой-нибудь институт?

– Это довольно трудно - ведь я не знаю ваших вкусов, способностей. А сами вы чем хотели заниматься?

– Я бы хотел заниматься диалектическим материализмом.

Я даже рот открыла. Любопытный парень!

– В качестве кого, Виталий? Что бы хотели вы - преподавать? Или быть теоретиком, развивать науку?

– Нет, я не сказал бы преподавать. Я не чувствую склонности к преподаванию. Нет, я именно, как вы сказали, хотел бы развивать науку.

– А какие у вас есть основания думать, что вы к этому способны? Ведь это не просто!

– Во-первых, у меня много оснований. Прежде всего, я с давнишнего детства охотно читаю политическую литературу, как-то: "Новое время", "Курьер Юнеско" и другие издания. В школе я всегда был передовиком по изучению текущего момента...

– Но ведь от этого еще далеко до научной работы. Ведь...

Я запнулась. Он смотрел в зеркало суженным взглядом, поверх бигуди, флаконов, ножниц.

– Я думаю, - твердо сказал он, - что я мог бы принести пользу, если бы занялся диалектическим материализмом. А вы не знаете, где специализируются по этой профессии?

– Знаю, - ответила я.
– Московский государственный университет, факультет философии.

...Операция была длинная, и мы провели вместе весь вечер. Виталий сосредоточенно возился с моими волосами, накручивал их на деревянные палочки в форме однополого гиперболоида, смачивал составом, покрывал пышной мыльной пеной, споласкивал раз, споласкивал два, крутил на бигуди, сушил, расчесывал. Он уже устал, и на узком лбу, по обе стороны от длинных прямых бровей, выступили капельки пота. Было уже без четверти одиннадцать, когда он последний раз провел щеткой по моей голове и отступил, а я позволила себе взглянуть в зеркало.

Ну и ну! Вот она какая, химия... Блестящая, живая масса темных волос, в которой светящимися паутинками потонули белые нити, казалась не волосами даже, а дорогим мехом - такой сплошной, целостной шапкой, так непринужденно облегли они голову. А эта изогнутая полупрядь, упавшая, словно ненароком, с левой стороны лба... словно прическу только что разбросало ветром...

– Как вы удовлетворены?
– спросил Виталий.

– Замечательно! Да вы, оказывается, художник!

– Меня рано называть художником, но если я буду заниматься этой специальностью, то постараюсь проявить себя как художник.