Чтение онлайн

– А вы знали, что у вас есть отец?

– Я бы не знал, но тут произошел один случай. К нам в детский дом приезжала делегация. Я им понравился, они снимали меня в самолете, самолет был как пианино. Потом отвели в спальное помещение и стали снимать спящим. Коробку конфет "Садко" положили под подушку и сказали: лежи, как спишь, тогда получишь коробку. Я от утомления заснул, проснулся - "Садко" под подушкой нет. Ужасно рыдал. А в то время, когда засыпал, я слышал их разговор. Заведующая детским домом сказала про меня, что у него есть отец и две сестры. Я это тогда запомнил.

На другой год - где-то около Нового года, потому что елку сооружали, я видел, как одному ребенку мать передала подарок. Я вспомнил, что у меня есть отец и две сестры. Ночью я вышел в зал и стал трясти елку. Не знаю сам, почему я ее стал трясти. Вышли эти самые хозяйки и увидели, что я трясу елку. Какая была тут мера ко мне приложена, не помню сам. Но мне тогда было все равно. Когда мать передала своему сыну подарок, я тут все вспомнил - и как воспитательница меня топтала, и все...

Виталий внезапно прервал работу и отошел к окну. Через минуту он вернулся.

– Извиняюсь, Марья Владимировна. Это со мной иногда бывает. Вспомню что-нибудь из своей жизни и неудержимо плачу.

– Не надо об этом вспоминать, вам же тяжело. Простите, что я вас расспрашивала.

– Нет, мне лучше, когда полная ясность. Можете задавать вопросы.

– А как же вас взяли из детского дома?

– А это уже потом, когда меня Анна Григорьевна хотела взять.

– Какая Анна Григорьевна?

– С завода-шефа. Она часто посещала наш детский дом. Не знаю почему, но я ей понравился, и она решила взять меня к себе вместо сына. Только сначала она об этом никому не объявляла, мне тем более. Меня она просто водила к себе в гости, чтобы испытать. Я никогда карманником не был и у нее в гостях обходился тихо и аккуратно, так что она еще больше ко мне привязалась. А я очень мечтал, чтобы она меня взяла. Только вместо этого она в один день приводит... отца моего приводит и сестру. И мачеха с ними. Меня ей показывают, а она говорит: пусть живет, авось не объест. Стал я жить у них и переживать один день другого хуже.

– А откуда же Анна Григорьевна взяла их, вашего отца, сестру?

– Это я уже потом узнал. Она, когда меня хотела взять, пошла к заведующей и говорит: отдайте мне этого ребенка, Виталия Плавникова. А заведующая ей и сказала, что у него отец и две сестры. Разыскала она их, думала радость мне сделать. А сама потом на меня уже смотреть не хотела: не достался мне в качестве сына, так и смотреть на него не хочу.

– И больше вы ее так и не видели?

– Нет, больше не видел.

– А дома вам плохо жилось?

– Я не сказал бы, что плохо, удовлетворительно. Но я очень сильно переживал.

– Мачеха вас обижала?

– Нет, на мачеху я жаловаться не могу. Если бы я помнил свою родную мать, конечно, я мог бы жаловаться. А так я мачеху даже мамой называл, хотя и боролся с ее религиозностью. Переживал я оттого, что не мог забыть Анну Григорьевну.

7

Ко мне пришла Галя.

– Марья Владимировна... Вы меня, конечно, извините...

– В чем дело, Галя? Опять за безразмерными?

– Нет, нет, ничего подобного. Марья Владимировна, я хочу к вам обратиться по личному вопросу, но как-то неудобно.

– Ну, ну, говорите.

– Марья Владимировна, я давно хотела спросить: кто вам делает голову?

– Какую голову?

– Я хочу сказать, прическу.

– Ах, вот вы о чем. А я-то сразу не поняла.

– Вы меня, конечно, извините, Марья Владимировна. Но, верите или нет, мы тут с девочками на вас смотрим и удивляемся. В вашем возрасте так следить за собой далеко не все следят. Честное слово. Я не для того, чтобы что-нибудь, а от всей души. Хотите, девочек спросите.

– Ладно, ладно. А к чему вы это все ведете?

– Я хочу узнать, Марья Владимировна, кто это вам так стильно делает голову, и, может быть, вы меня устроите к этому мастеру? Очень вас прошу, если, конечно, вам это не обидно.

– Почему обидно? Охотно поговорю с Виталием.

– Вашего мастера зовут Виталий? А он сильно пожилой?

– Ужасно пожилой, вроде вас.

– А что? Я для девушки уже немолодая, двадцать четвертый год.

Галя вздохнула.

– Еще бы, - сказала я.
– Старость.

– Нет, вы не скажите, Марья Владимировна, в нынешнее время мужчины девушку считают за молоденькую только если лет семнадцать-восемнадцать, ну двадцать, не более. И то если одета со вкусом.

Я окинула Галю пристрастным глазом: ужасно она мне нравится. Одета, конечно, со вкусом. И где только они, наши девушки, каким верхним чутьем всему этому выучиваются - непостижимо! Все на ней чистенькое, простенькое, коротенькое, ничего лишнего - ни пуговицы, ни брошки, ни бус. Вся подобранная, вся на цыпочках, на острых игольчатых каблучках. Такую вещицу мужчине, наверное, хочется взять двумя пальцами за талию и переставить с места на место.

– Вы прекрасно одеты, Галя, и вам никак нельзя дать больше восемнадцати - двадцати.

– Вы шутите, Марья Владимировна.

– Истинная правда.

...И правда, я никак не могу стать на такую точку зрения, с которой есть разница между восемнадцатью и двадцатью тремя...

– Ну, спасибо, - сказала Галя.
– Так я вас очень попрошу, Марья Владимировна, скажите вашему Виталию, чтобы он меня причесал. У нас в субботу вечер молодежный. Не забудете?

– Не забуду.

Я не забыла и в следующий раз, сидя перед зеркалом, сказала:

– Виталий, у меня к вам просьба. Есть у меня девушка Галя, моя секретарша. Миленькая девушка, между прочим. Так вот, ей очень хочется, чтобы вы ее причесали. Моя голова ей очень понравилась.

– Какой волос?
– сухо спросил Виталий.

– У нее? Ну, как вам сказать... Светло-каштановый, пожалуй. Ближе к блондинке.

– Цвет мне безразличен. Длинный, короткий?

– Скорее, длинный.

– Если ей "бабетту" нужно, так я "бабеттой" не занимаюсь. Этот вид прически меня не интересует. Теперь девушки большинство делают "бабетту", и, я скажу, напрасно. Этот обратный начес только видимость создает, что волос пышный, а на деле он только взбитый и посеченный. Другая сделает "бабетту" и не расчесывает целых две недели. Волосу это бесполезно.