Данте
Шрифт:
Португалец начал терять терпение:
— Что тут еще обсуждать?! Если вы безусловно покоритесь воле главы христианского мира, это пойдет только на благо городу! Или вы намерены противиться святому престолу? Попробуйте только, и ваше упрямство будет наказано, и наказано сурово!
Это было уже слишком. Приоры хмуро глядели на папского посланника, а гонфалоньер справедливости, Фацио да Миччиоле, воскликнул:
— Уж не считаете ли вы, ваше высокопреосвященство, что перед вами францисканские послушники!
Данте опять не сдержался и заявил:
— Вы выбрали неверный тон, ваше высокопреосвященство! Было бы лучше, чтобы вы не затемняли ясный и недвусмысленный правовой вопрос внесением неуместной путаницы. Сегодня мы имеем дело не со святым престолом и с верховным главой христианского мира, потому что речь идет не о вопросах нашей святой религии, а с господином Бонифацием, главой государства, который намерен это государство увеличить… за наш счет! Нас, свободных граждан Флоренции, он хочет сделать своими подданными! Если бы не это, ваше высокопреосвященство, мы отнеслись бы к вашей миротворческой миссии с гораздо большим доверием!
— Вы толкуете про какое-то доверие! Вы должны просто повиноваться!
— Нет, в нашем случае это исключено! Если бы было так, как вы говорите, зачем бы Папе посылать вас, чтобы вести с нами переговоры?
— Потому что по своей великой милости он стремится помочь вам.
— Мы не желаем такой милости!
— Вы хотите лишиться благосклонности святого отца?
— Наша свобода нам важнее его благосклонности!
— Остальные приоры разделяют ваше мнение?
— Разумеется, ваше высокопреосвященство! — в один голос подтвердили те, а Риччо Фальконетти добавил:
— Данте Алигьери высказал именно то, что мы сами хотели сказать вам!
— В таком случае мне не о чем больше с вами говорить!
Кипя от возмущения, д’Акваспарта поднялся со своего кресла и медленно вышел, сопровождаемый обоими капелланами. Он, вероятно, надеялся, что приоры еще одумаются, но те проводили его лишь глубоким поклоном, а когда двери за красной сутаной закрылись, члены высшего городского управления с облегчением вздохнули.
Слава Богу, они остались непреклонными и, верные своему долгу, оказали энергичное противодействие попыткам ущемить свободу города. Флоренция наверняка еще не раз с благодарностью вспомнит про них!
Пока же отношения с Римом оказались подпорченными, ибо когда кардинал убедился, что и большая часть населения города отвергла его как посредника в восстановлении мира, он в сердцах отлучил все правительство Флоренции от Церкви и, рассерженный, покинул город.
НЕНАВИСТЬ И ЛЮБОВЬ
Влиятельный флорентийский дворянский род Фрескобальди, который приютил у себя изгнанных из Пистойи черных Канчельери, постигло тяжелое горе: внезапная смерть в результате загадочной болезни красивой молодой женщины, находившейся в самом расцвете сил. Сочувствие и любопытство собрали на пьяцца Фрескобальди множество людей из всех слоев городского населения.
Арнольфо Альберти, облачившись в траур, при звуках погребального колокола, раздавшегося ближе к вечеру, тоже отправился к древнему палаццо, где все уже было приготовлено для торжественной и печальной церемонии прощания с телом покойной и переноса его в фамильный склеп в церкви Санта Репарата — сегодняшнего собора. Арнольфо с трудом прокладывал себе путь сквозь плотную толпу. Посередине свободного пространства был сооружен помост, обитый черным сукном. На окружавшем его возвышении — тоже задрапированном в траурные цвета — виднелись пустовавшие пока места для супруга покойной, ее родителей и ближайших родственников. Еще дальше располагались скамьи, занятые рыцарями и прочей благородной публикой, а молодежь устроилась прямо на земле, подстелив циновки. К ней и присоединился Арнольфо. В ответ на его дружелюбное приветствие ему всякий раз отвечали тем же, однако ему показалось, что обстановка сегодня по-особому накалена. В значительной степени этому способствовали Донати и Черки, которые, усевшись друг против друга, обменивались неприязненными взглядами.
Из дома скорби доносились траурные песнопения. Вчера там исполняли свои обязанности платные плакальщицы, сегодня их сменили монахи — члены ордена милосердия, которым надлежало вынести погребальные носилки, образуя торжественный и скорбный эскорт.
В ожидании начала церемонии собравшиеся обменивались впечатлениями:
— Теперь, должно быть, уже скоро.
— Нет, придется ждать еще не меньше получаса.
— Жаль покойницу, она была славной женщиной!
— Да, такие люди вынуждены умирать молодыми, а от иных, без которых легко можно обойтись, никак не избавиться!
Один из родственников покойной рассказывал, что в Сан-Джиминьяно, откуда родом его жена, во время похорон нужно очень внимательно следить за собой: мужчинам там запрещено плакать во время погребения, им даже не разрешается отпускать бороду в знак траура. Женщинам же разрешено плакать и рвать на себе волосы в церкви в знак скорби только в случае потери самых близких родственников. Один старый флорентиец поинтересовался, не наложен ли в Сан-Джиминьяно запрет и на поминки, и, получив утвердительный ответ, выразил мнение, к которому все единодушно присоединились, что при таких ограничениях и запретах быть погребенными в Сан-Джиминьяно просто не имеет смысла.
Вскоре разговор перешел на другую тему.
— Посмотрите-ка, как вырядилась жена Корсо Донати! Ее здесь только не хватало! А что, собственно, стало с Камбио да Сесто? Об этом деле совсем ничего не слышно.
— Разве вы не знаете? Послезавтра их всех отправляют в изгнание: Корсо и его людей — в Масса-Требария, а Гвидо Кавальканти — в Сарцану…
В душе Арнольфо вновь ожило все, что напоминало ему о доме мессера Камбио. Любовь к нему Лючии казалась ему сперва детским увлечением, но мало-помалу его самого охватило сильное чувство. Конечно, Лючия еще ребенок, невинное дитя, но в то же время она уже глубоко чувствующая, любящая женщина! И Арнольфо ощутил блаженное желание: она должна стать моей!
Тут, правда, возникла одна трудность. Арнольфо вовсе не одобрял политические махинации ее отца. Казалось, Камбио да Сесто собирается склонить его, молодого купца, сыграть некую роль в политической игре черных. Иначе для чего же он несколько дней назад представил его старому Корсо Донати, сказав: «Вот, мессер Корсо, взгляните на этого молодца, Арнольфо Альберти, он наверняка станет неплохим борцом за наше славное дело!» При мысли, что он позволяет втянуть себя в такое опасное предприятие, ему стало страшно. На сегодняшний вечер он получил приглашение принять участие в совещании, которое состоится в церкви Санта Тринита. Все это следовало хранить в строжайшей тайне, и если бы не Лючия, Арнольфо и в голову не пришло впутываться в дела заговорщиков.