Данте
Шрифт:
Для незамедлительного ареста Корсо Донати были посланы судебные стражники, но они вернулись ни с чем: гнездышко оказалось пустым — птичка успела упорхнуть.
Как закоренелый преступник, Донати был заочно приговорен к смерти с конфискацией имущества.
Воспользовавшись случаем, приор Данте стал настойчиво требовать возвращения Гвидо Кавальканти и остальных белых из ссылки, и его красноречие возымело действие!
Возле больного Гвидо Кавальканти стоял врач в длинном, полагающемся ему по должности одеянии с многочисленными складками. Он щупал у пациента пульс.
— Как я уже говорил вам, мессер, вас свалила лихорадка. Да, да, нездоровый климат этой болотистой местности вынесет не всякий! Но я пропишу вам питье, которое по крайней мере облегчит ваше состояние.
Больной застонал. Его потухшие глаза на исхудавшем бледном лице глядели безнадежно, подбородок и щеки заросли седой щетиной. Как только врач удалился, он повернулся лицом к стене, впав в полузабытье. Ему мерещилось, будто бы голову ему накрыли незримой пеленой, которая не дает свободно дышать и лишает света. Больной, словно раб, пронеслось у него в голове, не в состоянии защититься от неведомой силы, которая склоняется над ним, будто мерзкий, огромных размеров паук, и медленно, неумолимо высасывает жизненные соки!
Свободу и любовь к жизни Гвидо Кавальканти утратил еще раньше — когда приоры изгнали его из Флоренции! И его друг поддержал их. Впрочем, ему было простительно — иначе поступить в сложившихся обстоятельствах Данте Алигьери никак не мог!
Какими же непохожими на нынешние были прежние времена! Как бесконечно они теперь далеки — подобно затерявшемуся в море островку, о котором побывавший там моряк даже спустя годы хранит самые светлые воспоминания! Да, тогда Гвидо Кавальканти был совсем другим! Жизнь била в нем ключом, счастье представлялось драгоценным камнем, переливавшимся всеми цветами радуги, поэту улыбалась любовь!
Вернись, ушедшее счастье! Возложи на пылающий лоб страдальца свою благословенную руку, о богиня любви! Помоги ему еще раз исторгнуть из своей восторженной души страстную песнь, подобно тому как от прикосновения ласкового солнечного луча раскрывается запоздалый розовый бутон! Помоги в последний раз, прежде чем холодная земля поглотит сердце поэта!
Словно по волшебству пелена вдруг спала с его воспаленных глаз, дух окреп и ощутил себя свободным вопреки оковам болезни.
— Джульетта!
Семенящей походкой в его комнату вошла старая служанка.
— Вы меня звали, сударь? А ведь вы только что стонали во сне!
— Принеси мне перо и бумагу, Джульетта!
— Но ведь вы больны и нуждаетесь в покое!
— Быстрее, быстрее, поменьше слов! Я не могу терять время!
Служанка вышла, покачивая головой. Теперь уже, пожалуй, осталось недолго ждать, когда дьявол заберет душу этого еретика, которого флорентийцы изгнали из своего города — они конечно же знали, что делали! У старой Джульетты просто не укладывалось в голове, как ее хозяин, нотариус Сисмонди, решился взять к себе в дом такого…
— Благодарю тебя, Джульетта, чернила поставь сюда. А теперь оставь меня, пожалуйста, одного!
Старуха охотно выполнила это требование. Такого ненормального больного ей не приходилось видеть еще ни разу в жизни!
«Баллата» [38] , — написал Гвидо на большом листе принесенной бумаги. А написав, некоторое время рассеянно смотрел в угол комнаты, где стоял блестевший на солнце стальной нагрудник из доспехов владельца дома.
И вот гусиное перо забегало по бумаге…
38
Баллата — то же, что баллада. В средние века писалась в разных формах, предназначаясь для танцев с пением и музыкальным аккомпанементом.
Наконец больной поставил в конце написанного заключительную точку. Вероятно, это последнее из сочиненного им. Но это его не печалило.
Пока Кавальканти еще раз заклинал дух поэтического искусства, вернулся хозяин дома с земляком своего занемогшего постояльца, сером Франческо Адимари. Они принялись расспрашивать старуху служанку о самочувствии больного. Сопровождая свой рассказ выразительными жестами, Джульетта поведала о том, что сер Гвидо окончательно свихнулся.
— Как так? — испуганно спросил нотариус.
И Джульетта поведала, что чудаковатый господин из Флоренции посмотрел на нее безумными глазами, потребовал бумагу и гусиное перо, а потом, не доверяя ей, отослал ее прочь, хотя она никогда не умела читать. Покидая его комнату, она заметила, что больной тупо уставился в угол комнаты, у нее мурашки побежали по спине, и она трижды осенила себя крестным знамением.
— Великолепно! — воскликнул хозяин дома, к ужасу своей служанки. — Вы слышали, мессер Франческо, Гвидо Кавальканти снова обратился к поэзии. А когда он узнает добрые вести, то окончательно выздоровеет! Впрочем, не будем ему мешать, подождем, пока он закончит.
Прошло совсем немного времени, и больной подал голос из соседней комнаты. Но вместо служанки к Кавальканти вошли двое мужчин. Кавальканти лежал в изнеможении, но глаза его необычно светились.
— Слава Богу, мессер Гвидо. Вы снова можете сочинять!
— Откуда вы знаете?
— Нам сказала старая Джульетта.
— Смотри-ка, я и не предполагал, что она так хитра.
— Можно нам прочитать то, что вы сочинили?
— Ну конечно, господа!
Сисмонди, нотариус Сарцаны, и Франческо Адимари, флорентийский изгнанник, уткнулись в исписанный лист бумаги и прочли:
За этим куплетом следовали еще четыре, написанные столь же изысканным стилем.
Нотариус протянул руку больному поэту.
— Вы написали великолепную песнь, полную любви и страсти. Но мы принесли вам радостное известие, дорогой друг. Ваше желание исполнено, вам снова разрешено вернуться на родину. Флоренция ждет своего великого сына!