Дела собачьи
Шрифт:
Ночь, вернее, ее остатки прошли, как и ожидалось, в неторопливых пеших прогулках, с более или менее равными интервалами для освобождения кишечника от излишеств. К утру все нормализовалось, но мы обе устали, как собаки! Я – точно. Флинта, скорее всего, тоже. Помню только, что я старалась не думать, что поспать не удастся, а ведь утром – на работу. Вот Флинте – той позавидуешь: будет дрыхнуть весь день. Надо только не забыть вдогонку дать ей таблетку но-шпы. Да, и еще имя заводилы Женьки поминалось в опасной близости от черта и его бабушки. Но в глубине моей уставшей души прочно таилась мысль, что виновата я одна. Ну, и заодно муж. Меру в выпивке полезно знать, чтобы мозги не туманились.
Вот эту самую историю я в подробностях и рассказала Виктории Викторовне. Она совсем немного помолчала и изрекла:
– Но ведь Азочка ж совсем другое дело… И желудок у нее нормально работает!
– Согласна. Конечно, Азочка не Флинта. Проявления перекорма могут носить разные клинические признаки. Я вам рассказала про одно, но ведь есть и другие, причем гораздо более серьезные. Думаю, что самое страшное – это ожирение различных внутренних органов. В конце концов, можно приобрести и цирроз печени, и дистрофию сердечной мышцы.
Но все мои увещевания попадали явно на неблагодарную почву, как я ни старалась…
Все последующие несколько лет эта тема повторялась, как припев. Любые мои назначения выполнялись предельно пунктуально, но кормление… Один-единственный раз я имела счастье видеть Азочку относительно похудевшей – когда у нее были щенки и внимание хозяйки временно переключилось на семь отпрысков.
Дальше посыпались униженные просьбы от владельцев этой семерки урезонить хлебосольную «бабушку». Когда она приезжала навещать своих четвероногих «внучат», дискомфорт в квартирах их владельцев по поводу несварения желудков на два-три дня был полностью обеспечен. К счастью, лечилось это очень легко – просто сутки голода при большом количестве воды, да иногда рисовый отвар – так что все с понимающими улыбками относились к моей, ставшей уже дежурной фразе: «Я могу вылечить ваших щенков, но бабушка Вика – это уже хроника, причем неизлечимая!»
К пяти годам Азочка выглядела на все десять, была толстой и малоподвижной. Характер тоже изменился: раздражительность иногда прорывалась вспышкой необоснованной агрессии к окружающим. Хозяйка этого почти не замечала, потому что Аза ее боготворила и слушалась. Меня же, как домашнего доктора, с каждым днем все сильнее волновал вопрос о последствиях этой нездоровой полноты Азы. Сказать Виктории Викторовне, что ее собака выглядит, по крайней мере, на пять-шесть лет старше, было оскорблением и воспринималось, как будто ей самой приписали лишних двадцать лет. Но быстрая утомляемость, одышка, увеличение границ печени и еще ряд признаков, появившихся у Азы годам к шести, для меня ясно указывали на трагический конец. Единственное, что я не могла предсказать, когда он начнется.
Все случилось, когда Азе было семь с небольшим лет. Сверх названных ожирения печени и сердца (так называемая жировая дистрофия) добавился еще один диагноз: гнойный эндометрит (гнойное воспаление матки), к сожалению, это часто встречающееся заболевание животных старшего возраста. Хирургическим путем, для многих весьма эффективным, здесь работать не представлялось возможным. Больные сердце и печень операции не выдержали бы. Рисковать и идти на операцию в надежде, что еще будет возможность медикаментозно поддержать печень? А сердце? Как оно выдержит наркоз? Шансов немного, и это еще мягко сказано!
Было много вопросов, но ответы на них были малоутешительными, и имелись ли эти ответы вообще? Так или иначе, но искать выход из ситуации одна я не могла, настал момент очень серьезного разговора с хозяйкой моей пациентки. Я долго к нему готовилась, за годы я успела привязаться и к Виктории Викторовне, и к Азочке и очень хорошо себе представляла, каким трудным, даже трагическим будет этот разговор: одним из вариантов решения судьбы собаки была эвтаназия («легкая» смерть, смерть во сне). Только тот, кому приходилось принимать подобные решения, знает, как это трудно.
Но этот день все-таки наступил. Утром позвонила Виктория Викторовна и прерывающимся от слез голосом сообщила, что собаке стало хуже. Она отказалась вставать. Я не смогла мучить ее вопросами по телефону и только сказала, что сейчас приеду…
Входная дверь в квартиру Виктории Викторовны была приоткрыта. Я тут же поняла, что хозяйка не хочет беспокоить звонком больную собаку и дверь открыта для меня. Вошла. Я хорошо ориентировалась в квартире и, приоткрыв дверь в большую комнату, сразу же увидела их. Аза, тяжело распластавшись, лежала на своем диванчике, а Виктория Викторовна, как-то сразу постаревшая, неподвижно сидела рядом с собакой, держа ее голову на коленях. В ее глазах было столько тоски и обреченности, что я, не выдержав, отвела взгляд.
– Неужели ничего нельзя больше сделать? – ее вопрос повис в комнате, будто завибрировав в наступившей тишине. Что я могла ответить? Ничего. Все слова, подготовленные мной для предстоящего разговора, вылетели. Я вынула из сумки фонендоскоп и подошла ближе. Состояние собаки действительно ухудшилось: первое, что бросалось в глаза, это апатия и полное безразличие, сквозившее во взгляде, тяжелое дыхание. Аза раздувала ноздри в одышке, язык почти не убирался, через открытую пасть хорошо было видно, что слизистые оболочки ротовой полости почти белые и даже с синюшным оттенком. Фонендоскоп только дополнил картину: мне в уши ударила дикая какофония звуков работающего на последнем пределе сердца. Я перевела взгляд на живот – и здесь картина тоже ухудшилась. Появилась отечность, указывающая на появление жидкости в брюшной полости. Это очень плохо, хуже некуда: признаки того, что и печень уже не справляется. Если я еще и сомневалась в необходимости операции, то тут, как сквозь решето, исчезали последние сомнения, и прогноз вырисовывался с поразительной ясностью: ситуация безнадежна без всяких оговорок – собака уходила… Не поднимая глаз, я произнесла:
– Здесь больше делать нечего. Ей осталось очень мало…
Сдержанные рыдания не дали мне закончить фразу. Я поднялась и вышла на кухню. Прошло немного времени, я успела полностью выкурить сигарету, как ко мне присоединилась Виктория Викторовна. Я старалась не смотреть на нее. Помню только, было очень странно и непривычно видеть ее, всегда в легком движении летающей по кухне, а тут сидящей сгорбленно и неподвижно.
– Я не могу ее усыпить, – только и сказала она. – Чем-то можно обезболить, чтобы она не мучилась?
Я кивнула и положила на стол перед ней несколько ампул…
Азы не стало через сутки. Мне позвонила подруга Виктории, тоже моя приятельница:
– Азки не стало…
– Как Вика? – Я не хотела слышать подробности, я их и так слишком хорошо знала.
– Она как закаменела… Молчит.
Молчала и я. Но только маленьким черным лохматым щенком скребло чувство вины: я ведь знала, но не сумела убедить! Не сейчас – тогда… давно… еще семь лет назад.