Чтение онлайн

— Это я-то гомик! — возмущался Снегов. — Я, который, не вынимая, может пять раз!!!

— Не вынимая из кого? — интересовался обычно молчаливый Толик Пак.

— Тебе поймать собаку на ужин? — тотчас реагировал Петька. — Как можно сожрать своего друга? Друга человека?.. Это ж сколько надо друзей иметь, чтобы жизнь прожить!

— Я не ем собак, — сообщал Толик.

— А папа твой?.. Сколько съел собак твой папа?!!

— Мой папа…

А потом все узнали, что папа Толика был разведчиком, отправленным Великим вождем и учителем товарищем Ким Ир Сеном в Южную Корею, где он впоследствии был зверски замучен империалистическими ублюдками.

Толика жалели, особенно институтские девчонки. Многие с ним даже спали из сочувствия, но большинство все же интересовалось, как там у корейцев устроено. Толик, конечно же, как истинный сын разведчика, удовлетворял интерес противоположного пола с неутомимостью стахановца. За полгода он собрал такую коллекцию побед, которая и не снилась Снегову с Вэлом вместе взятым.

— Почему им неинтересно, как у меня там устроено? — возмущался Петька.

— Потому что тебя слишком интересует, как там у них! — учил Пак. — Тогда как я — полное безразличие… Их всегда тянет к тем, кто на них внимания не обращает.

— Тебе хорошо! У тебя лицо, как недожаренный блин, а глаза всегда закрыты… Как ты вообще видишь?!

— У меня глаза закрыты, зато я все вижу, а ты с открытыми — слепец!..

Они были молоды и счастливы. Рядом текла Волга, в которой они с ранней весны и почти до ноябрьских праздников целыми днями купались, насыщались лишь яблоками одними да девичьими телами. Запивая их дешевым портвейном. Вэл танцевал перед девчонками а-ля лезгинка, а на бис железными зубами перегрызал арматуру. Петька травил анекдоты и пел под гитару матерные частушки, а Толик Пак изображал из себя революционера-философа, привлекая к своей персоне поклонниц даже из других учебных заведений.

А потом все кончилось очень плохо. Толик Пак переспал с какой-то девчонкой, которой, как потом выяснилось, было всего пятнадцать лет, а дедушка ее оказался самым настоящим русским революционером, чуть ли не соратником самого Ленина.

Всех троих обвинили в изнасиловании несовершеннолетней. Потом Снегова и Вэла все же отпустили, так как они ночевали в общаге, но Пака держали долго и упорно, пока революционеры разных стран договаривались о социалистических принципах…

А потом в милицию явилась группа представительниц педа, которая подала письмо-прошение, в котором говорилось о том, что Анатолий Пак — цельная человеческая натура, не способная на насилие в принципе. А несовершеннолетняя Роза Ванина, посещающая подготовительные курсы их института, — обыкновенная блядь, пусть и внучка старого большевика! Далее заступницы перечисляли, с кем пятнадцатилетняя Ванина мяла матрасы. Набралось почти воинское подразделение… В связи с этим общественность просила немедленно освободить Толика Пака для продолжения учебы!

То ли письмо сыграло роль, или революционеры договорились между собой. В общем, Толика отпустили… Всех троих вызвали в комитет комсомола и объявили об исключении.

— На сем революционеры сошлись! — объяснили прямо.

Это ЧП в их жизни случилось в конце второго курса, а значит, молодым людям грозила армия. Служить Родине никто не хотел.

— Может, куда еще поступим? — предложил Снегов.

— В этом городе мы персоны нон грата, — возвестил Толик Пак.

— В Москву, — предложил Рюмин и улыбнулся своей металлической улыбкой.

— А куда в Москву? — загрустил Снегов, знающий про чудесное свойство своего мозга оставаться девственно чистым. С его знаниями в Москву!..

— Погуляем лето в Саратове, а к осени в Москву, в институт культуры! — решил Вэл. — Тебе, Снегов, там знания не понадобятся. У тебя способности! Артистом станешь!

— А я? — заволновался Пак.

— Ты — национальная единица всегда и везде!

— И ты, — заулыбался Толик.

— И я…

Перед самым отъездом в столицу Валерий Рюмин на неделю исчез. Толик и Снегов искали друга, но их вдохновитель на путешествие в Москву канул бесследно.

— Струсил? — предположил Снегов.

— Кто? Вэл? — с презрением поглядел на Петьку сын корейского революционера.

— А где он тогда?

Толик в ответ тяжело вздохнул.

Валерий Рюмин отыскался неожиданно, когда жаркое солнце стояло в самом зените, а друзья, накупавшиеся в теплых водах Волги, обожравшиеся яблоками, дремали на кругом берегу.

— Дрыхнете, подонки?

Они узнали лишь его голос.

Оба вскочили на ноги и сквозь лучи летнего солнца во все глаза уставились на незнакомого человека с голосом Вэла.

— Что смотрите?.. Не узнаете?.. Это я! Это я — ваш друг!

На месте Вэла стоял коротко стриженный парень с чисто выбритым лицом, одетый по последнему слову моды — в расклешенные брюки и приталенный батник. Парень широко улыбнулся, сверкая белозубой улыбкой.

— Вэл, ты?.. — обалдел Снегов.

— А где твои зубы? — поинтересовался Толик. Даже его лицо-блин выражало подобие удивления.

— А где твои зубы? — вдруг тоже спросил Петька.

— Мои зубы на месте, — ответил новоиспеченный денди и улыбнулся, демонстрируя их — ровные, один к одному.

— А свои где? Железные?

— То были не мои, временные.

— А как же теперь арматуру перегрызать?

— А зачем ее перегрызать?

А еще Вэл показал новый паспорт, в графе национальности которого было четко прописано: русский.

— Не хочу поступать национальной единицей, а то в Кабарду распределят! Там нет работы!

— Значит, я один останусь национальной единицей, — заключил Толик Пак. — Вы, значит, русские, а я единица?

— Можно, конечно, написать в паспорте, что ты русский, урожденный города Костромы… Но глаза… Сам понимаешь… К тому же я действительно русский, просто жил в Кабарде. Прадеда еще моего сто лет назад царь на Кавказ сослал. Восстановил историческую справедливость!.. Ты тоже русским хочешь быть?

— И рожу твою плоскую, — добавил Снегов, — рожу твою плоскую выпуклой не сделать! И распределят тебя в Корею! В Южную! И будешь ты там собак немерено жрать!..

Когда до Толика Пака дошло, что распределить его профильно невозможно, что он навсегда останется в СССР сыном корейского революционера, а потому ему лучше оставаться национальной, но зарубежной национальной единицей, в его глазах-щелочках просияло…

Они по-прежнему были друзьями, а потому весь остаток дня провалялись на теплом волжском песке и каждый болтал что-то незначащее.