Чтение онлайн

Подходя широким шагом к машине, он бросил Стефани, которая мелкой рысцой поспешала за ним:

– Мне нужно повидать судебно-медицинского эксперта.

– Какого? Зачем?

– Вам хоть известно, где его найти?

– Я думаю, в Бразоне.

– Поехали туда.

Ньеман помнил Бразон довольно смутно. Да и то лишь по велосипедным прогулкам. Этот город смешивался в его воспоминаниях с другими здешними населенными пунктами. Пешеходная зона в центре, типично эльзасская архитектура – розовые домики, высокие каминные трубы, увенчанные гнездами аистов, более поздние постройки пригорода с грязно-белыми павильонами и унылыми многоэтажками.

– Напрасно вы были с ним так невежливы.

Ньеман не удостоил свою спутницу ответом.

– Они, конечно, люди странные, но законопослушные, – продолжала Деснос, – вы всего можете от них добиться, если будете уважать их правила.

– А вот я тебе так скажу, – ответил он, слегка наклонившись к ней, – эти типы что-то скрывают.

При каждом таком «тыканье» Стефани мигала – нервно, но как-то двусмысленно, словно была и шокирована этой фамильярностью… и польщена.

– Почему? – спросила она.

Ньеман ухмыльнулся – зловещей ухмылкой опытного копа, которого вокруг пальца не обведешь.

– Да уж поверь мне, – прошептал он.

– Не понимаю, кого вы имеете в виду, – возразила она, упрямо цепляясь за это «вы».

– Посланников твоих, кого же еще! Сколько их там живет?

– Трудно сказать… Примерно четыреста.

– А почему не точно? Ты ведь мне уже объяснила, что они изображают законопослушных граждан, с документами о гражданском состоянии, картами медицинского страхования и налоговыми декларациями!

– Это правда. Но на самом деле они могут наговорить что угодно. Например, их женщины рожают тут же, в Обители. И значит, они сами строго контролируют появление новорожденных.

Эти сведения вызывали у Ньемана все большее желание проникнуть в гнездо анабаптистов, увидеть его своими глазами. Но там, на месте, уже была Ивана: она скорее соберет всю необходимую информацию.

– А тебе не приходилось слышать о каких-нибудь внутренних разногласиях у них в Обители?

– Нет. Но повторяю: они живут по принципу автаркии [21] . И узнать, что у них происходит там, за оградой, невозможно. Честно говоря, их жизнь кажется мне мирной и упорядоченной. Кстати, это их ключевые слова – Ordnung und Gelassenheit.

– Что означает?..

– «Порядок и спокойствие». Они образуют единую дружную семью. Одинаково одеваются, одинаково живут, одинаково дышат. В таких условиях трудно с кем-то поссориться – все равно что с самим собой…

– А это еще что? – спросил Ньеман.

Впереди, на главной улице, перед ними возникло какое-то странное здание.

– Бразонская больница, – ответила Стефани, сворачивая на парковку. – Она закрылась в восьмидесятых, но там до сих пор располагается диспансер. Им заведует Циммерман.

Типичная архитектура тридцатых годов, с серовато-бежевым фасадом, квадратными колоннами и плоской крышей-террасой. Настенная роспись, окружавшая вход, смутно напоминала росписи залов дворца Порт-Дорэ в Париже [22] .

Они направились к дверям. Их шаги на гравийной дорожке звучали как маракасы [23] . В здании было темно. Не как в заброшенном доме – скорее, как в доме, где поселилось небытие.

– А Циммерман еще здесь? – спросил Ньеман, поднимаясь по лестнице, ведущей к дверям. – Он что – занят каким-то другим вскрытием или чем-нибудь еще?

– Я думаю, он и живет в этом здании.

Кованая железная дверь была открыта. В вестибюле царил мрак. Пол, стены и колонны были сплошь вымощены мелкой керамической плиткой телесного цвета. Это покрытие производило именно такое впечатление: будто вы проникли внутрь тела, сплошь в трещинах, готового рассыпаться в прах.

Из вестибюля они прошли во внутренний двор, обведенный открытой галереей. И снова симметричные линии, колонны, фаянс… В самом центре двора находилось длинное огороженное углубление, непонятно чем служившее – то ли бассейном, то ли цветником. В настоящее время это выглядело всего лишь пустым резервуаром с голубой керамической облицовкой, разъеденной сыростью и непогодой.

– Н-да, действительно странное место! – невольно вырвалось у Ньемана, и Деснос утвердительно кивнула. Они вошли в левую галерею и зашагали по ней в ледяной тьме.

Наконец Стефани остановилась перед железной дверью и постучала. На дверной табличке значилось: «Медико-социальный центр Бразона. Пространство „Солидарность“». На стук никто не откликнулся. Она собралась постучать еще раз, когда позади них раздался голос:

– Вы поспели вовремя.

Высокий человек лет пятидесяти стоял, наполовину скрытый колонной. Он курил, подняв локоть так, словно держал не сигарету, а рупор.

– Я уже собирался сваливать отсюда, – добавил он.

– Это еще почему? – осведомился Ньеман.

– Да потому.

– Осточертел мне этот вонючий диспансер, я уже двадцать лет здесь оттрубил, а теперь на меня еще и вскрытия навесили!

Доктор Патрик Циммерман провел их в правое крыло здания, в помещение, где он, судя по всему, действительно готовился к отъезду. На полу стоял большой армейский чемодан, куда он начал складывать свои личные вещи, книги, безделушки и медицинские инструменты, сидя на перевернутом ящике. Одновременно он, не умолкая, жаловался и проклинал это гиблое место, пришедшее в полный упадок.

Нужно сказать, что внешность доктора заслуживала внимания: долговязый, облаченный в белый докторский халат, подпоясанный мягким шнуром, точно шлафрок. Его худое, измученное лицо, вероятно, неодолимо привлекало женщин – особенно если они любили проклятых поэтов [24] . В довершение картины длинная полуседая прядь, ниспадавшая на левый глаз, придавала Циммерману вид романтического пирата.

Но главной оригинальной чертой доктора была его манера курить. Он держал сигарету между безымянным пальцем и мизинцем, прикрывая лицо остальными, когда затягивался. А между затяжками отрывисто кашлял. Словом, обреченный, но умирающий красиво. Как ни странно, это придавало ему вид сильной или, по крайней мере, героической личности – вылитый капитан, бесстрашно идущий ко дну вместе со своим кораблем.