Девица с выкрутасами
Шрифт:
— Нет! Никогда в жизни!
— «Не хотела заниматься развратом с братом», — спокойно продиктовал судья первое предложение для протокола, а секретарша встрепенулась и старательно его записала.
По алкоголику было заметно, что он пребывает в некотором недоумении, склеротик же ни на что не реагировал. После вскрытия возмутительного факта кровосмешения судья выглядел очень довольным.
— Объявляется перерыв на того… как его там, — заявил он. — Да хошь на чаш.
Он с трудом выкарабкался из-за стола и удалился.
— Конец света! — поделилась впечатлениями с Зигмундом ещё не оправившаяся от потрясения Патриция, садясь за столик в баре. — Ради такого и пешком стоило идти. Просто представить себе не могу, чтобы об этом не стало известно и никто не отреагировал!
— Кто, по-твоему, должен реагировать и каким образом станет известно? — холодно заметил Зигмунд, не скрывая злорадства. — Адвокат примется направо и налево рассказывать, что принимал участие в подобном балагане? Прокурор признается? На меня и не рассчитывай. А публика вообще вряд ли допёрла, в чём дело, максимум, на что может жаловаться, так это на несправедливость, а кого волнует несправедливость? Никто и слушать не будет.
Они сидели в забегаловке неподалеку от здания суда, куда зашли сразу же, как только растоптанный лишайник исчез из виду. Остальные заинтересованные лица в рамках своих служебных обязанностей вынуждены были следить за появлением на свет должным образом оформленного документа. Кайтусю, равно как и пани Ванде, важно было как можно меньше опозориться.
Пан Островский тоже решил поучаствовать в итоговой встрече, рассчитывая, что высшая инстанция уже успела забыть, кто он такой и что тут делает. Расчет оказался верным, высшая инстанция заснула сном праведника, а составлением надлежащего документа занялся судья-алкоголик, пребывавший слегка навеселе, а потому на редкость сообразительный. Во всяком случае, на удаление разврата с братом времени ему понадобилось совсем немного.
Кайтусю, пани Ванде и адвокату Островскому тем не менее пришлось здорово попотеть, чтобы итоговая бумага имела хоть сколько-нибудь приличный вид. Молодой прокурор чувствовал себя настолько выжатым, что поклялся себе страшной клятвой никогда в жизни и ни за какие коврижки не копаться в чужом дерьме. Плевать на всех этих партийных бонз вместе с их распоясавшимися сынками! Не видать ему генеральной, так и хрен с ней!
Раздавленный лишайник с трудом доковылял до судейского стола и взгромоздился на своё место. Отдуваясь, плюясь и всхрапывая, он велел всем встать, хотя никто и не садился, что ранее заметил судебный пристав и не стал понапрасну напрягаться.
Из казённого вступления никто не разобрал ни слова, что вряд ли кого-то огорчило, поскольку одни знали его наизусть, а другим было до лампочки. Интерес вызывало только заключение.
Судья расправился с ним быстро.
— Ну, значить, того… Вшё шходиться… — надулся он и гаркнул что было сил; — Оштавить приговор в шиле!
На чём представление и кончилось.
Довольно быстро придя в себя после судебных трудов, Кайтусь воспользовался дорогой к пани Ванде в личных целях.
— Этот морской петух к тебе навсегда присосался? — спросил он по возможности язвительно, поскольку Зигмунда, вошедшего в зал суда вместе с Патрицией, несмотря на всю свою занятость, заметить-таки успел.
Вопрос журналистку позабавил, что она постаралась скрыть.
— Разве я тебя спрашиваю о крепости присосок всяких там скелетов?
— Всем известно, что скелетные крепостью не отличаются. Откуда ты вообще его знаешь?
— С моря.
— Появился из морской пучины?
— Не надо его путать с Афродитой. Та была женского полу.
— А на завтрашнем ужине будет? Может, мне не портить вам аппетит своим присутствием?
Он ещё не кончил дурацкого предложения, а уже понял, что сморозил чушь. Обидел её в самом начале их романа, совсем спятил, одну ошибку за другой лепит.
Патриция скрыла улыбку. Считала, что чуточку неуверенности Кайтусю совсем не повредит, здорово его этот Зигмунд задел, вот и отлично, пусть платит за свои прежние выкрутасы.
Кайтусь не успел ничего заплатить, равно как и сказать, так как уже припарковались у дома пани Ванды.
Супруг хозяйки из предосторожности опять занял место на самом конце стола, готовый немедленно смыться от политики, вероятность появления которой он прозорливо предчувствовал.
Но, с другой стороны, любопытство брало верх, поскольку такого бредового процесса было ещё поискать, опять же насильно-бытовая часть дела представлялась ему крайне забавной. Домработница внесла закуски, расставила и покачала головой над тарелками.
— Так-таки я и думала, проше пани, ничего из энтого не выйдет, посидит ещё в кутузке невинный хлопчик…
— Так вы, Каролинка, тоже считаете, что он невиновен? — обрадовался господин адвокат.
— А то как же?
— Пани Ванда, сделайте что-нибудь, — тут же включилась Патриция. — Раз уж это такое семейное дело, посодействуйте, пусть его выпустят пораньше! Не через шесть месяцев, как по закону, а, скажем, через три. Вы же всё можете! А он будет паинькой, будет сортиры мыть…
— Я и без сортиров помогу, — снисходительно махнула рукой всемогущая прокурорша. — Насколько мне известно, эта изнасилованная Руцкая ждёт его не дождётся. Может, хочет на нём отыграться, так я не возражаю, пусть отыгрывается…
— Чего там отыгрывать, она за него замуж навострилась, девчонка-то упёртая, а он, по всему видать, тоже не прочь, — заметила домработница со своего любимого места в дверях салона.
Её слова всех заинтересовали.
— Вы уверены, Каролинка?