Чтение онлайн

– Этого я не знаю. Меня, говорю же, они в свои дела не посвящали. Они остались в лаборатории после рабочего дня. Вечером мне вдруг позвонила ваша мама. Вера Николаевна, кажется?

– Вера Никандровна.

– Да. Позвонила и говорит: Леонид Михалыч не пришел с работы, очень беспокоюсь, не могли бы вы поехать в институт… Ну, я схватил машину, помчался. Дверь лаборатории была заперта изнутри. Пришлось взломать. Они оба лежали в глубоком обмороке. Тут и ваша мама приехала. Я вызвал «скорую».

– Это все я знаю. А вот что у них произошло?

– Да, «скорую» вызвал. Позвонил жене Круглова, Марии Васильевне, но не застал. Конечно, Рогачеву позвонил.

– Рогачев, – говорит Галина. – Он не может знать, куда подевался Георгий Петрович?

– Вряд ли. Он болеет, сильно сдал. Вот, может, Мария Васильевна?

– О ней я и думаю. Дайте, пожалуйста, телефон Рогачевых.

Мария Васильевна Рогачева, в синем тренировочном костюме, замерла в одной из поз хатха-йоги, отрешенно полузакрыв глаза. Телефонный звонок. Мария Васильевна не реагирует. Телефон звонит настойчиво.

– Маша, – раздается дребезжащий голос из соседней комнаты. – Почему не берешь трубку?

Мария Васильевна, сморгнув неподвижность взгляда, гибко поднимается, идет к телефону.

– Алло?

– Мария Васильевна? – слышит она высокий голос. – Здравствуйте. Это дочь Штейнберга, Галя.

– Здравствуйте, – медленно отвечает Рогачева.

– Ради бога, простите за беспокойство. Уже несколько дней, как исчез Георгий Петрович. Вы, случайно, не знаете…

– Он давно не докладывает мне о своих передвижениях.

– Может быть, ваш сын знает?

– Костя позавчера улетел в Алжир.

– В Алжир?.. Ага… Господи, куда мог подеваться Георгий…

– Я уже вам сказала, не знаю.

– Да… извините…

Мария Васильевна кладет трубку. Только изготовилась к продолжению хатха-йоги, как в комнату, шаркая домашними туфлями, постукивая палкой, вошел Рогачев. В руке у него газета.

– Маша, кто звонил?

– Какая тебе разница?

– Никакой, – мелко кивает Рогачев. – Конечно, никакой нет разницы. Может, звонил президент академии. А может, твой любовник. Какая мне разница?

– Что ты несешь, Глеб? Что ты вечно обижаешься?

– Я обижаюсь? – притворно удивляется Рогачев. – Какое имеет право обижаться вздорный старик, которого ткнули носом в телевизор и велели ни во что не вмешиваться.

– Тебе хочется сорвать на ком-нибудь свою обиду, – терпеливо говорит Мария Васильевна, – но ты прекрасно знаешь, что никто не виноват в том, что ты заболел.

– Конечно, конечно. Никто. Я сам виноват в том, что свалился с инфарктом… Что обзавелся эндартериитом. Сам виноват, что стал никому не нужен…

– Глеб, тебе семьдесят шесть. Согласись, это все-таки возраст.

– Еще бы, еще бы! Я вполне созрел для забвения… для плезри… презлительного пинка в зад…

– Ох! Это, в конце концов, невыносимо, – говорит Мария Васильевна, взбивая перед зеркалом прическу. – Уж кому-кому, а тебе не стоило бы жаловаться на жизнь. Разве ты не достиг всего, что хотел? Почета, денег, славы…

– О чем ты говоришь, Маша? – Рогачев потрясает газетой. – Какая слава, обо мне давно забыли, мое имя перестали упоминать…

– Славы, женщин, – ровным голосом продолжает Mария Васильевна. – Увел молодую жену от своего сотрудника.

– Положим, ты сама вешалась мне на шею.

– Ложь! – Она гневно повертывается к нему. – Не смей меня унижать. Это ты не давал мне проходу. На ушах стоял. Поддалась уговорам восходящего научного светила, ушла от Круглова…

– «Поддалась уговорам», – передразнивает Рогачев. – Что же это ты не устояла?

– Потому что была дура. И прекратим этот разговор.

– Я дал твоему Круглову все, что нужно для серьезной научной работы. Круглову и этому… Штейнбергу. Все условия им создал! А они что? Черной неблагодарностью ответили. Грубияны! Подонки!

– Кстати, звонила сейчас дочь Штейнберга. Куда-то запропастился Круглов.

– Да пропади они пропадом!

– Перестань, Глеб! Иди смотри свой телевизор.

– И пойду! – Он, сдвинув очки на лоб, ищет в газете. – Вот! Сейчас начнется художественный фильм «Берегите мужчин». А-а, вот именно, вот именно – мужчин берегите!

Круглов тихо выходит из своей комнаты на веранду. Дом Черемисиных еще спит. Еще не встало солнце, но уже растворен в прозрачном воздухе нежный персиковый свет рождающегося утра.

Скрипят половицы. Нет, это поскрипывают новые ботинки Круглова – коричневые, на толстой желтой подошве. Он, раскрыв холодильник, достает два стакана молока и ставит на стол. Спускается с веранды, идет по саду, с удовольствием подставляя лицо утренней прохладе. Идет сквозь пятна света и тени, сквозь птичий щебет.

Под акацией спит на раскладушке Игорь, укрытый стеганым одеялом. Круглов протягивает руку, чтоб разбудить его, но – передумал. Стоит, задумчиво глядя на мальчика.

«Как сладко спишь, Игорь, – думает он. – И не знаешь, не ведаешь, какая идет у тебя работа в мозге… в подкорке… Самый оживленный обмен информацией – именно в предутренний час. В центры поступают доклады с периферии. Как на подводной лодке – из отсеков в центральный пост… Идет проверка, смотр всех систем организма. Но человек не ведает об этом… И не надо… Не надо ведать… Ладно, Игорь, спи».

Тут Игорь открывает глаза. Он видит Круглова и улыбается ему.

– Дядя Георгий! А я сплю, сплю и вдруг как будто услышал, как вы меня позвали.

– Доброе утро, Игорь. Вставай, раз проснулся.

На веранде они выпивают по стакану холодного молока.

И пускаются в дорогу. Выйдя из калитки, Круглов останавливается. Каждый раз, увидев отсюда, сверху, огромное море, он застывает на миг, затаив дыхание.

Они спускаются по лестнице, вырубленной в склоне горы. Игорь, в трусах и сандалиях на босу ногу, прыгает по каменным ступеням, выкрикивая при этом считалку: