Девочка из Пентагона
Шрифт:
— Да ну! — воскликнула я, не поверив.
— А вот так! — Кеха почему-то вздохнула. — Из-за юбки. Пантелейщина Лариске Калашниковой порезала юбку, ну её мамаша и накатала жалобу куда следует. В общем, снимают директрису. И Пантелейщину. За произвол. — Кеха еще раз вздохнула. — Глупо как-то!
— Правильно! — буркнул Лёнька. — Когда Пантелейщина тебя мордой в раковину тыкала — это вроде как не произвол был, а сейчас юбку порезала — так произвол! Во времена пошли!
— А разве это плохо? — не поняла я. — Ну что фашистка уходит?
— Ты не понимаешь! — Кеха сжала острые кулачки. — Она меня с первого класса чморит. Родители мои — терпи! Вот я и терпела. А тут! Из-за юбки! Из-за какой-то дурацкой юбки! Это несправедливо! Несправедливо!!
Мы замолчали.
А я подумала, это здорово — ну что фашистка уходит. И директриса тоже. И что это хорошо вот так сидеть — всем вместе. Вчетвером.
— Лёнь! — Я потянула его за рукав. — А Юрка когда вернется?
— Он не вернется.
— Почему?
Кеха как-то нехорошо всхлипнула.
— Видишь, Жека, — Лёнька снова обнял меня, — он никогда не вернется, понимаешь?
— Нет, — честно призналась я. — Он в армии остался, да?
— Он там остался, Жека. Наверное, он был среди последних, кого туда отправили.
— Куда это — туда? — не понимала я.
— В Афганистан, — нехорошим, не своим голосом сказала Кеха.
— А где это? А что это? — допытывалась я, но Лёнька и Кеха молчали, а Горюша вдруг сказал:
— Там война.
— Настоящая? — ахнула я.
— А ты откуда знаешь? — удивились Лёнька и Кеха.
— У меня батя того… — Горюша вытер нос кулаком. — Ну, там… в общем…
— Но сейчас же нет войны! Сейчас мирное время!
— Мирное… — согласился Лёнька. — Только Юрку убили по-настоящему…
Он помолчал немного и внезапно сказал:
— Сейчас такое время, Жека… Эх, Жека! Понимаешь, сейчас время такое! Такое! Что просто ухх! Знаешь, много-много лет тому назад один человек построил огромную статую. Дорогущую. Всю из золота, серебра. А ноги сделал из глины. И однажды эта статуя рухнула. Она должна была рухнуть! Понимаешь?
Я кивнула. Чего не понять-то! Если ноги сделать из чего попало, то однажды статуя рухнет.
— И вот мы сейчас! — Лёнька одной рукой обнял меня, а другой — Горюшу. — Мы однопоколение. Понимаете? Одно!
Мы молчали в ответ.
— Я только сейчас понял, что такое поколение. Вот мы все — мы это видели, мы будем это помнить. И Пентагон, и Юрку, и Пантелейщину. И однажды это всё рухнет. Потому что это должно рухнуть. Потому что всё это уже давно сгнило! Потому что манжеты не должны быть важнее совести.
Родители мои в школу так и не ходили, Людмила Михайловна им так и не позвонила. Скоро вообще об инциденте забыли — не до этого стало.
Пришла новая директриса. На линейке она торжественно всем объявила, что теперь все будет по-новому. Как она оказалась права! Всё стало по-новому. Вся жизнь.
О войне в Афганистане вдруг заговорили газеты. Заговорили о наших ребятах — выживших, искалеченных, погибших. Из институтов больше никого не исключали за чтение Булгакова. Прошла реформа образования — добавили год учебы, отменили оценки за поведение. И мы оказались последними пионерами.
Система рушилась. Кто-то признавал это, кто-то нет, но она всё равно рушилась. Потому что статуя на глиняных ногах однажды должна рухнуть. И падая, она погребла под собой многих.
Журнал «Пионер», апрельский номер, 1989 г.:
Дорогой журнал! Я тебя очень люблю и пишу в надежде, что ты поможешь разыскать моих друзей.
Так получилось, что летом прошлого года моего отца неожиданно перевели на работу в другой город, и мы уехали. Я даже не успел толком ни с кем попрощаться! Позже я писал — но то ли письмо потерялось на почте, то ли я что-то напутал с адресом.
Пожалуйста, помогите найти моих друзей! Новосибирск, 99 школа, третий класс «Б» — Женя Левадная, Маша Кислицина, Вовка Шадрин, Сашка Купцов, Сашка Калачиков…
Толик Рублёв,
г. Екатеринбург, улица…
Май, 2009 г.
Новосибирск