Чтение онлайн

Одна из веток склоняется ко мне, из неё вырастают три листика. Они не такой формы, как другие: те похожи на сердечки, а эти три разлапистые, как звёздочки, и в тёмно-красных прожилках. Листочки отрываются и, кружась, планируют на пол. Но прежде чем они касаются половиц, откуда ни возьмись появляются три снегиря и, поймав листики в клювы, сейчас же улетают прочь.

— Птички доставят их туда, где они нужны, и твой друг опять станет живым и здоровым, как новенький, — шелестит дерево.

— Спасибо тебе. — Я и забыла, когда в последний раз так широко улыбалась. Теперь, когда с души свалился тяжёлый камень тревоги за Сашу, я чувствую себя лёгкой, как птичка.

— И ещё… я вот думаю, вдруг… ну, там одно проклятие… — От мысли попросить Дерево вернуть мне человеческий облик у меня всё внутри начинает трепыхаться, точно стая воробьёв затеяла там перепалку. Я хмурюсь, не в силах разобраться в своём чувстве.

— Прошу извинить, — надтреснуто отвечает дерево, — но я бессильно отменить давние проклятия.

Анатолий подходит ближе, становится возле меня.

— Ты уж прости, Янка, — печально качает он головой.

— Да ладно, всё путём. — Я облегчённо вздыхаю, сообразив наконец, что означало это трепыханье. Я не хочу, чтобы проклятие сняли. Я не хочу навсегда остаться человеком. Мне не меньше нравится быть медведем. Я перевожу взгляд на Анатолия, и в голове молнией вспыхивает догадка.

— Помнится, ты говорил, что мы сами можем распоряжаться, кем нам быть.

— Говорил, да, — кивает Анатолий. — Хотя это жутко трудно, знаешь ли, иной раз так намучаешься…

— Ничего, ради такого дела чуток помучиться не жалко. — Я смотрю на свои лапы, испытывая тёплую привязанность к ним. Лес преподнёс их мне в дар, так, кажется, сказала Валентина. Чтобы я помнила, сколько всего волшебного и таинственного есть в мире.

— Так вот, я хочу сохранить этот дар и обучиться владеть им.

Анатолий склоняет ко мне голову, пока не упирается лбом в мой лоб. Я чувствую, как соединяются ворсинки нашего с ним меха.

— Я так горжусь тобой, Янка, — нежно шепчет он, — ты и правда самое великое сокровище Снежного леса.

— Очень трогательно, — Мышеловчик тихонько прикусывает мне ухо, — после всех этих нежностей самое время спросить Анатолия, где он прячет ключ к тому складику с налимами, который мы с тобой нашли на крыше его хижины.

— А ты откуда знаешь, что это Анатолий? — удивляюсь я.

— Уж не знаю отчего, но вы, люди, ни разу не умеете читать в душах, — Мышеловчик склоняется к моему глазу и корчит гримаску, — каким бы ни был внешний вид, он, понимаешь ли, нисколько не меняет нашего нутра.

— Ты, как всегда, прав. — Я в знак согласия склоняю голову. Я же узнала Анатолия в медвежьем облике, так стоит ли удивляться, что Мышеловчик тоже признал его. Интересно, а Мамочка узнала бы меня в моём медвежьем виде?

Юрий взвизгивает, когда избушка резко набирает ход. Она несёт нас на юг, к деревне, и впервые с тех пор, как у меня отросли медвежьи ноги, я уверена, что, как бы ни выглядело моё тело, это нисколько не меняет ни моей личности, ни моего места в жизни. Я возвращаюсь домой, и ничто теперь не остановит меня. Даже мой медвежий облик. Ничего, уж я найду способ дать Мамочке знать, что это я.

Избушка бежит вдоль горного хребта, над которым высится Огнепылкий вулкан. Теперь он уже не такой огромный и грозный, как раньше. Мягко отсвечивающие на его склонах потоки лавы и клубы дыма над бурлящими расщелинами с высоты кажутся даже красивыми, благо больше не угрожают подпалить мне лапы и морду.

Я рассматриваю свою шкуру. Она вся в проплешинах и напоминает лесные гари на подходах к вулкану. Мало того, там и сям где обожжена, а где разодрана кожа, и в этих местах сильно жжёт и болит. Вот бы сюда Мамочку с её целебными бальзамами от ожогов из гусиного жира и огуречной кашицы. Я ещё шире улыбаюсь, представляя, как Мамочка едет в избушке на курьих ножках, не переставая уверять меня, какие это всё небылицы.

Восторг и волнение охватывают меня. Столько удивительных чудес я повидала за своё странствие, стольких друзей приобрела, нашла бабушку и родного отца. Но самое главное, я поняла, что важнее всего на свете возвращаться домой, к тем, кого любишь.

— А где Блакистон? — вдруг спохватываюсь я, сообразив, что филина давно не видно.

— Вперёд полетел, крылышки свои от вони горелых перьев проветрить, — тараторит мне на ухо Мышеловчик.

— Ох, нет! — вдруг испуганно вскрикивает Елена и зажимает руками рот. Иван кидается к ней, поставив торчком уши, а Мышеловчик, царапаясь, торопливо взбирается мне на морду. Я прослеживаю взгляд Елены, и у меня останавливается сердце. Избушка уже перевалила через гребень вулкана, и перед нами расстилается вид на южный склон.

Весь южный склон — дымящее чёрное пожарище. Должно быть, деревья загорелись, когда мы сражались со Змеем, и с тех пор пожар распространился в лесу на целые вёрсты.

Я в ужасе прослеживаю путь огня. Он широченной полосой змеится через лес, оставляя за собой гибель и разрушение, и тянется до Серебрянки. Пламя на её берегу поднимается до самого неба.

— Что делать? — Елена вцепляется в перила, избушка кренится, закладывая вираж вокруг полыхающего пламени, рывком выравнивается и снова набирает скорость. Она несётся галопом по тем участкам леса, которые пока щадит огонь, подпрыгивая и раскачиваясь, держа курс на Серебрянку.

Я перевожу взгляд с Елены на Анатолия, потом на Ивана с Юрием в тщетных попытках придумать, как остановить пожар. Они все приникли к перилам, неподвижные, точно деревянные фигуры на носу корабля, в их глазах отражаются лишь тьма и зарево пожара.

— Такой пожар никому не остановить, — сердито хмурится Иван. — Надо предупредить стаю, пока огонь не перекинулся на тот берег Серебрянки. — Задрав морду, Иван издаёт надрывный, леденящий душу вой, перекрывающий шум ветра. Прежде чем он обрывает вой, раздаются ответные разрозненные завывания волков. Дрожащие от суеверного страха, они идут со стороны Синь-горы.

— Спусти меня на землю, избушка, — рявкает Иван, — я должен найти мою стаю.

На подступах к Серебрянке избушка замедляет ход и отклоняется к северу, чтобы не подпалиться огнём, которым охвачен берег. Прыгает в речку и удовлетворённо вздыхает, когда её лапы погружаются в холодную воду. Потом опускается вниз до тех пор, пока ступеньки крыльца не оказываются чуть выше уровня воды и в нескольких шагах от противоположного берега.

— Ты твёрдо решил, что высадишься здесь? — спрашиваю я, а у самой сжимается сердце, потому что я не готова распрощаться с Иваном.