Чтение онлайн

Фея бросала печенье прожорливым черным лебедям.

– Так и будешь всю жизнь считать, что все ненастоящее? Настоящее, настоящее! – Саня сопроводил утверждение притопыванием по мраморной плите, обозначающей перекресток приусадебных троп среди цветов.

– Ты не пробовал на прочность иллюзии. Их единственное несовершенство – они слишком реальны. Я до сих пор чувствую покалывание усов Друзя. – Фея потрогала кожу над верхней губой.

– Ты целовалась с Друзем? – вполне искренне возмутился Кораблев, хотя уже на три четверти пребывал в офисе «Нашего Неба».

– Дружески. Мы же договаривались не ревновать к воображаемому миру.

Фея села и широко, по-мужски раскинула ноги, вызвав у Сани желание сломаться в коленках и на корточках, снизу вверх обозреть принадлежащую ему женщину.

– Я в какой-то степени тоже часть этого мира.

– Вот-вот. – Словно реплика Сани самым точным образом подтверждала сомнения и опасения Феи.

– И трахалась?

– Что тебя смущает? В фантазиях я иногда захожу так далеко – ни один ангел целомудрия не достанет.

– Фантазии – это одно. Фантазии, воплощенные в реальность, – другое. Трахалась?

– Извини, не буду отвечать на оскорбление.

– Как же тебя убедить, что ты существуешь? – Он все-таки оказался у ее колен, белыми брюками на траве.

– Произошедшее со мной лишь следствие вечного проклятия человечества – каждый день доказывать себя себе и другим.

– Ты заговорила как Витек.

Протянул руку и, продолжая неторопливую беседу, крался по бедру к цели. Теперь лишь половина Кораблева готовилась командовать «Нашим Небом».

– Он единственный, кто видит дальше своего носа. Как вы можете спасать других, когда сами – ходячие карикатуры? Кратер с его собранием несовершенств, андроиха Оля, полуовощной Шаман, мутный Толик… Ты, – она прикоснулась к его щеке холодной, как Якутск, рукой, – придумавший и полюбивший меня. И теперь не способный полюбить, когда я перестала быть твоей сказкой. Хочешь изменить мир? Начни с себя!

– Пока мы сами с собой договоримся, вокруг не останется ни одного двуногого…

Укол, еще укол – дуэль переходила в рукопашный бой.

Нарядный зеленый дом огромными овальными окнами подглядывал за сближением фигур. Рука Сани замерла на границе, где кожа, устав облегать, набухла складкой. Подушечки пальцев, став стократ чувствительнее, потянулись дальше.

– Я спасаю тысячи людей, но каждый раз думаю, что спасаю только тебя.

Саня вел себя словно престарелый искусствовед, всю жизнь копавшийся в пыльных фолиантах. С завязанными глазами его доставили в Венецию, поместили в лучший номер «Лунной таверны», и теперь он приближается к плотно задернутым шторам, за которыми должен увидеть площадь Святого Марка.

– Ты не боишься, что этот дом, эти полотна импрессионистов у нас на стенах, эти толпы поклонников и поклонниц, просителей и попрошаек за нашим забором рано или поздно осыпятся в прах?

– Уже осыпались. То, что ты видишь, – возрождение из пепла.

Чуть тронул указательными пальцами подрагивающие на сквозняке шторы, чуть-чуть приоткрыл для себя туманную перспективу, не решаясь рвануть руки в стороны, обозреть панораму и броситься вперед.

– Я же говорила – рано или поздно вакханалия твоей мысли обратит твою жизнь в серый сумрак, в котором ты потеряешь себя. Ты готов к этому?

Словно навечно соглашаясь, Саня кивнул, так и оставшись со склоненной головой, щекоча волосами. Бедра, отбивая ритм легких прикосновений, непроизвольно вздрагивали.

Она вдруг перестала бояться, перестала думать о том, что необходимо раздувать недолговечный уголек любви. Пусть вместо любви будет обжигающее пламя прикосновений. На день, на час.

«К моему живому телу никогда так не прикасались…»

– И ты готов на все, чтобы я забыла, на каком свете я стараюсь любить тебя?

Вместо положительного ответа он опрокинул ее на шезлонг, руки лихорадочно отодвигали все, что мешало ему впитывать всплывающую из волн твердь. Венеция принадлежит ему. Он знает о ней все. Пусть во сне, но он регулярно появлялся здесь, плавал по каналам, вдыхал морской воздух, приправленный запахом пульсирующей веками жизни.

– Ты будешь ставить мне оперы?

Штор больше не было. Он приникал к стеклу так, что расплющивался нос, а губы оставляли мокрые туманные поцелуи.

– Ты будешь готовить завтрак и позволять кормить себя в кровати по утрам?

Как давно изученную картинку, он вертел ее тело, но, потеряв ориентиры, на ощупь, языком осязал путь, оставляя зигзаги следов, словно сооружая из них кокон, чтобы спрятать Фею. От других, от сомнений, от боли…

– У тебя должен иногда вскакивать прыщик, чтобы я его выдавливала.

Он не заметил, как оказался без одежды. Лебеди гоготали над тем, как они ищут губы друг друга и находят, приникая, совершенно не в тех местах, где им положено быть.

– Ты должен разыскивать все мои любимые песни, носить мои комбинашки, слать мне пять эсэмэсок в день, путешествовать со мной в дальние страны и знать все о них.

– Ты должен быть моим Богом и обыкновенным менеджером, чтобы я могла тобой управлять. Загорелым мачо и хрупким хилым юношей, бедным смуглым арабом, богатым галантным евреем, божьим человеком, простым русским солдатом, сонным мальчиком и развратной неугомонной девочкой. То дерзким и неистовым, то тихим и печальным.

– У тебя должны быть сны в голове. Ты должен хорошо одеваться, говорить на пяти языках и говорить мне слово «сука». Ты должен все время восхищаться мной.

– У тебя должна быть мечта. Ты должен отвечать мне, что будет, когда мы умрем и после того, как умрем снова, ревновать, никогда не плакать и ничего не бояться.

Теперь он был весь здесь. Весь в ней.

– Ты должен сделать мне ребенка, похожего на тебя и похожего на меня.

И потом, все еще задыхаясь, он зашептал ей в ухо: