Чтение онлайн

забериВСЕ61: да, детка. отдам. только… как же мне платить по счетам?

– Никак, нахер! В этом месяце ты не будешь платить по счетам, Фрэнк. Ты будешь отдавать все свои деньги мне, все до последнего цента, пока не разоришься и не отправишься жить в трущобы. Ты меня понял, Фрэнк? Подрочи, если понял.

Фрэнк никогда не давал мне ни доллара сверх положенных 6.99 в минуту. И ни разу не нажимал на кнопку «чаевые», которая висит на самом видном месте рядом с окошком для чата. Я могла бы использовать этот факт во время наших игр, но это было бы слишком жестоко. В особенности с клиентом и так обреченным на финансовый крах.

Четыре года назад

Дженнифер Блейк. С этой девочкой мечтала подружиться вся школа, а те, кому это удалось, пребывали в постоянном страхе, что их вышвырнут на обочину. Она была точно пчелиная матка: прекрасная и безжалостная, и у нее было все. Деньги, власть и Джош Мартин, самый шикарный парень на всем белом свете. У ее родителей был дом на озере милях в десяти от города, и именно там Дженнифер закатывала свои ежегодные вечеринки. Никаких предков, реки алкоголя и достаточно спален, чтобы вместить целую сотню отрывающихся на всю катушку старшеклассников. Будучи пай-девочкой, я не собиралась заниматься сексом или пробовать наркотики, однако была бы не прочь выпить пару коктейлей с водкой и потискаться с кем-нибудь на диване. Я отчаянно хотела пойти туда. В прошлом году меня не приглашали, и я всю ночь лежала в постели и жалела себя. Но в этом году вожделенное приглашение было получено. Дженнифер небрежно передала его мне, проходя мимо моего шкафчика в одну замечательную среду. Меня наконец-то «приняли», и пропускать вечеринку из-за ночевки у бабушки с дедушкой я была не намерена.

И вот в субботу вечером, где-то между бабушкиной шарлоткой и дедушкиным выпуском новостей, я решила: раз никакого сюрприза на окончание школы не планируется, я дождусь, когда все заснут, выскользну через заднюю дверь и поеду на озеро. А утром, к тому времени, как они проснутся и начнут собираться в церковь, вернусь и прикинусь, что сплю. Легко и просто.

Высидев три серии «Сайнфилда», я пожелала им спокойной ночи и пошла наверх, а там закрылась в комнате и расстегнула свой чемодан. Когда я разворошила стопки одежды, стало ясно, что мама не положила ровным счетом ничего подходящего для вечеринки Дженнифер Блейк. Что самое обидное, я знала, какой наряд подойдет идеально – я видела его так отчетливо, словно он висел прямо передо мной. Зеленый сарафан, достаточно облегающий, чтобы выглядеть сексуально, и в то же время достаточно неброский, чтобы не казалось, будто я лезу из кожи вон. Я купила его всего пару дней назад и забросила пакет на заднее сиденье маминой машины, где он наверняка валяется до сих пор. Пожевывая ноготь, я взвесила варианты: забить на вечеринку, пойти в дурацкой одежде или заскочить по пути домой. Бросила взгляд на часы. К черту. Проберусь в гараж и прямо в машине переоденусь. Все равно в такой час все будут или сидеть дома, или спать.

* * *

Когда в человеке живет внутреннее зло, оно незаметно для окружающих постепенно растет, пестуемое его укрывателем. Я знаю это по себе. Я чувствую, как с каждым днем, с каждой минутой мое зло становится все сильнее, чтобы однажды – щелк – вырваться из-под контроля. И тогда здравомыслие начисто выветрится из моей головы, инстинкт самосохранения исчезнет, и я, встав на гибельный путь разрушения, пойду вразнос – навстречу собственной смерти и смертям тех, кто попадется мне на пути.

У РальфаМА35 еще не щелкнуло. Но я вижу его будущее так же отчетливо, как свое. Оно грядет. Его безумное зло набирает силу, а я, вне всяких сомнений, раздуваю огонь. Но я не нарочно, честное слово. Я хочу только одного: спасти ее.

Джереми не мог перестать о ней думать. О ней; о шизанутости всего, что случилось; о ее обнаженном теле. О своей слепой увлеченности ею, занимавшей его разум и сердце на протяжении последних двух лет. После пары бесконечных дней, когда на ее адрес ничего не приходило, спасение явилось в виде посылки из Instruct DVDs на имя Джессики Рейли. Он дважды притормаживал на обочине, чтобы купить ей цветы, и оба раза, промаявшись какое-то время, отговаривал себя и ехал дальше.

И вот теперь ему не оставалось ничего другого, кроме как постучать. Весь день он пытался придумать, что сказать ей, но все его усилия обернулись пшиком. Поколебавшись немного, он поднял руку и постучал.

Последовала пауза. Долгая пауза, во время которой ему пришлось напоминать себе, как дышать. На миг он размечтался, что сегодня случится повторение прошлого раза; что она, обнаженная, ждет его и не отвечает, потому что хочет, чтобы он ворвался внутрь. Но потом она заговорила, и фантазия испарилась.

– Оставь. Спасибо.

Один и тот же короткий ответ на протяжении недель… месяцев… лет. Тем же тоном с полнейшим отсутствием интереса в голосе. Словно ничего не было, словно она не лежала под ним обнаженной, словно они не целовались и не ласкали друг друга, мечтая о большем.

Он стоял, онемев, с маленькой посылкой в руках.

– Я тут подумал, может… – Он умолк. Смочил губы и попробовал снова. – Я…

– Оставь. Спасибо. – Тем же тоном. С той же интонацией.

Он положил посылку на пол, вывел на квитанции ее имя и попытался что-то придумать. Потом развернулся и пошел к лифту, по пути дважды оглянувшись на ее закрытую дверь.

* * *

Я стою за дверью, приклеившись к дверному глазку, и смотрю, как его красивый профиль поворачивается, замирает, а потом удаляется. Меня трясет, мое тело раздирает жажда. Жажда контакта с ним, жажда его ласк, его крови. Я разжимаю дрожащий кулак, и нож с громким стуком падает на пол.

Рыдания неудержимо рвутся наружу, я всхлипываю и оседаю на пол. И там, спиной к твердой двери, позволяю себе ненадолго расплакаться.

Жалость к себе. Миллисент Фенвик сравнивала ее с бегом в беличьем колесе. Ну а я считаю это занятие пустой тратой времени. Я делаю вдох, всасывая в себя жалость, встаю и, утерев слезы, ухожу на свое розовое ложе забвения.

Мне еще неведомо, что Энни осталось быть на свободе всего шесть часов.

В 22:50 я припарковала машину за два дома от нашего. Выключив двигатель, вытащила из замка зажигания ключ, вышла и тихо прихлопнула за собой дверцу. На мне были потрепанные шорты, футболка и шлепанцы. Улица у нас была благоустроенная, с большими участками, на которых стояли величественные дома, разделенные мощеными дорожками и обособленными гаражами. Я медленно прошла по тротуару мимо погруженных во мрак соседских домов и свернула на дорожку, ведущую к дверям в наш гараж. Взглянула на наш дом. Внутри горел свет. Я нахмурилась. У мамы был пунктик насчет того, чтобы Трент и Саммер ложились спать ровно в девять. Все сейчас должны быть наверху, в своих кроватях или готовиться ко сну. Пригнувшись, я прошмыгнула на цыпочках мимо нашей задней двери, открыла гараж и проскользнула внутрь, в темноту.

Я обо что-то стукнулась и, сдерживая вопль, закусила губу. Боль была сильной, пульсирующей. Я наклонилась и потерла ушиб, молясь о том, чтобы на голени не расцвел синяк, потом, шаря перед собой руками, нащупала мамину машину – как обычно припаркованную слева – и дотянулась до задней дверцы. Когда дверца открылась, включился верхний свет, и я увидела на коврике, рядом с коробкой из-под пончиков Dunkin Donuts, бирюзовый пакет. Вытащив его наружу, я проверила, на месте ли платье. На месте. Отлично, теперь сваливаем отсюда. С грохочущим в груди сердцем я закрыла дверцу, толкнув ее бедром, и свет в машине погас, затем вернулась к выходу из гаража и выскользнула в ночной воздух. Снова пригнувшись, я двинулась было к задней двери и тут услышала приглушенный, но отчетливый крик.