Чтение онлайн

— Можешь называть меня Hynek.

Несчастье. Жалом янтарной осы впилось в сиротскую кожу. "Умру на мешке с бериллами". Щуп, наперсток, влажная пустота в ладони. Зачатие провалилось. Ногти, срезанные до тревожного мяса. Палец, отпиленный в сан-хосе (пришей, доктор, пришей!), рифмуется с разделенным торсом. "Уже начинала полнеть".

Огни Вевельсберга. Хихикал, забравшись под одеяло. Только одна рука.

— Засекли Грифа.

Старик окружен, валятся книги, колбы. Прядь волос в кулаке бойца (жертву кормили отравой, вроде бы ожесточенный племянник). Теллурий, кислород. Тигель д-ра, пламя подбирается к стволу грушевого дерева, испуганно отступает. Здесь другие поля, ЭИ.

Истребление свидетелей. Строительство ХНД завершено, Жан Донет скалит зубы, три кружка на теменной кости. Письмо "из другого времени", дрожит экран, насморк, слезы. Он был такой маленький, как собачка, и я сказала: "мальчик, не умирай", но он все равно умер, и его запихнули в мешок, утащили куда-то (архив трибунала). Бернар ле К., фаланга безымянного пальца расплющена, вывернут сустав. Безопасные свидетели.

Сломали шею, перерезали жилы. Утопили в ручье. "Distant creek". Напалм заливает сугробы, сметает всё. Пар и перья. Испепеленные березы. Думал — буквы, а это пули. Проникают в запретный вензель, до мягкой сердцевины. Смiрть. Повисла февральским пряником на хищной ветке. "Про вечную ласку".

Здесь кипит работа.

Слякоть, конец зимы. Зашли в луна-парк, выпили пива. Центральные врата помечены: Ibah. Твое имя похоже на французское, знаешь такую газету: либерасьон? Где он теперь, где задирает похотливые ноги, кому царапает ухо? Свидание в Брэ, изношенная пленка, скачет пшеница. Пальцы растлителя, шрам на мизинце, безымянного не хватает, средний — две фаланги. Давно, в центральной америке, сенокосилка.

Обслуживал спесивую знать, обслуживал круппа. Хотите уничтожить эти элементы?

— Именно. Стереть их на хуй.

6:17, похищенная минута. Трогал приглашение на банкет, вспотели ладони. Это болезнь. Она обволакивает кости, вспарывает печень, выдавливает глаза. Она разминает жертву у стены перлашеза, она говорит: хватит, довольно, уходи. Неотвеченные письма, невозвращенные звонки, разорванные квитанции. Те, кто его знал. "Тихий обиспо, праздник труда", dios de las muertas. "В провинциальной тюремной газете". Там, где начальником бригады сам Ibah. 7:22, опасность. Надо спешить, смятая страница с гексаграммой, карта «Победа», волокно, мышцы. Орел вспыхивает на погонах, расправляет барабаны. Шар заползает в имперскую лузу. Я — раб, гамадрил, машинка, растоптанная душа, я подливаю отраву в парное молоко, испражняюсь на княжескую солому, поджигаю амбары, сминаю злаки. Я потрошу ваших сыновей. Я подписал контракт отрубленным пальцем младенца. Я сгорел, как клочок ситца.

— Ты посмотри, сколько у него там спермы! Канистры! Взгляни, хорст!

Теплый вечер в баварских альпах. Выборы канцлера завершились благополучно. Подумать только: все эти стрелки направлены в ничто, дешевую точку, в январский день, когда была зарезана Элизабет Шорт, недопизда, убита и распилена на два зловонных куска. Вот ее портрет. Вы замечаете что-то? Тайные знаки? Три точки, образующие пирамиду? А? А? А?

По ошибке зашли в отель. Предположим, путники. Притомились по дороге в Лион. "Какой-нибудь сытной снеди". Здесь сломаны звуки, не та частота, оживили моторчик. Двенадцать лет стоял без дела, и вот взвизгнул, задрожал. Помехи сначала в левом углу экрана (рябь, точки), потом полосы, словно колесики затянули пленку, и вот ни хуя не видно.

Он говорил: ты хочешь так? Действительно хочешь? Ну, двинемся к раковине. Tormented mind.

Тихий фосфорный голос. Три исследователя, один — горбун. Предложили мальчику анкету. Самый главный вопрос — девяносто третий. "Испытывали ли вы когда-нибудь тягу к…". Все остальное — для отвода глаз. Наводчица, сука, разломать жидовскую гадину пополам.

"Ты знаешь, меня тоже вызывали…". Гендерные исследователи. Сидят в обнимку с дыбой, пощелкивают кнутом. "А Иштар печатали?.. А Бафомета печатали?.." — спустил проходимца с лестницы, довольный пошел в сортир, подрочил, глядя на французский плакат, на последнем вздохе ткнулся лбом в диковинный кафель. "Jour de lenteur", скособоченные пузыри на пляже. Днем — скверный сон о сан-хосе, отрубленных пальцах. Будто бы в концлагере. 8:17, похищенное время. Прелати! Прелати!

Работник уже действовал в саду, мастерил что-то, двигал рейки, тесемки. Всадил лопату в землю, перевернул муравьев. Летом — еще куда ни шло, но сейчас, в декабре, ни за что, ни за что. Никуда не поеду.

Взвизгнул ветром в гаитянской дудке. Благосклонные песни лоа. Там, на берегу дювалье, в недостроенном сан-суси Анри-Кристофа. Клочки ткани, борьба с канцлером за пеструю шайбу. Школьники, точно сигнальные флажки. Виден каждый завиток. Око и зоб, спуск в мелководье малькута. На ночь к тщедушному запястью привязывали колокольчик.

Гроза перестала. Собеседники в третий раз обходят водоем. Цыганская шарманка, в свинарнике орудуют бесы.

— Гиблое дело.

— Сажа, ее не так-то просто отмыть.

— Подобные отметины я видел у мальчишек-трубочистов.

— Такова смiрть и ее волдыри.

Да, французские корни. Предположим, там тлеет страсть. Легкая влюбленность, переплетение рук, похотливые искры. Ты ведь знаешь, как у меня дымится. Будто на пасеке.

Источники животной силы: изловил лягушку, посадил в тумбу, кадил перечным ладаном, потом распял и съел. Ложа зеленого дракона. "Вот тебе за мою порушенную юность, вот тебе за то, что не давали ебаться". (А все-таки удалось встретить кембриджского гермафродита, потянуть ему кишку!). В двадцать лет все проще, потом кости темнеют, глаза наливаются сиропом, мельтешат прутья.

Ошибка сетчатки: думал — стучатся посланцы нового эона, а это гренландский ветер; пугает птиц, вырывает зерна из недружелюбного грунта, дурачит китобоев. Суходрочка на сейнере: сигналы из Берлина не поступают, сигналы Вевельсберга угасли, Зеботтендорф молчит, элементарный король в броне. Топчемся вокруг да около. А ведь терпение не бесконечно. Глянь: льдина, а вон еще одна.

Но это только увертюра. Согнали жидов на вокзал, выдали повестки. Распечатать при пересечении границы. Где же таможня? Поганый северный лес, канавы с мерзлой жижей, застрявшая в омуте береза. Должны были миновать ульм, а ничего нет — ошибка пейзажа. Вот что ты наделал, Маринус.

— Я хотел, как лучше, Ю-ю.

Гриф пишет: "Девяносто три! Мы в бункере. Нет света, но наперсток со мной. Послушайте, Маркопулос, я поймал вашу ошибку. Вы хотели прыгнуть с утеса, это похвально, нет слов. Но вот симулякр: "другие ипостаси… проклятое место… отблеск на секире… новая физика… гипнотерапия… ловцы снов… мягкая флейта… замшевые сапоги… сперма на локтевом суставе… разодранная кожа, вспоротые мышцы…" Я тоже щупал ребра Бернара ле Камю, тоже чувствовал магнетизм, поверьте. Доводилось в каморке железной окровавленный грызть шоколад, I maybe bloody, but I am unbowed, керосиновая купина и прочие капканы, в которые мы попадали под началом Бальдура фон Шираха. Помните шестнадцатый год? Но далее вы пишете: "возможно, это связано с инструкцией LL: "положите печать истины на алтарь". Разве вы не знаете, что Доктор не верил в силу заклятий? Это была простая уловка, чтобы отвлечь Работника. Помните "Распятие жабы": "All my life long thou hast plagued me and affronted me. In thy name I have been tortured in my boyhood; all delights have been forbidden unto me; all that I had has been taken from me, and that which is owed to me thay pay not — in thy name"? И дальше неизбежное: распять квакушку, разрезать и слопать, давясь, во славу юпитера. Нет никакой печати истины, только лягушачьи лапки томятся в белом вине, тонкие косточки, хлипкая плоть".