Дезертир
Шрифт:
День ничего не принес, да и что он мог принести? Всех жителей деревни, всех двенадцать человек, за исключением девки, которую он запер на чердаке, Майн со своими солдатами согнал в одну избу, где и оставил до принятия решения по поводу их судьбы. Десять из двенадцать уже были почти старики, да двое детей - пацан и девчонка.
Был еще кузнец со своей женой, но тех пришлось пристрелить, зачем сопротивляться, когда немецкий солдат хочет осчастливить твою жену...
... Кузнец раздробил череп рядовому Каю Дорфу практически одним ударом. Ну и получил пулю. Женщину конечно можно было оставить, да черт с ней. У него есть самка, а на остальных ему плевать.
"Все равно все скоро сдохнем," - эта мысль настолько ярко отпечаталась в мозгу у Майна, что он практически протрезвел. Тяжело повернувшись на табурете, полковник Генрих Майн в мрачном ожидании уставился на дверь, как будто оттуда мог появиться мертвый кузнец...
... или кто-то другой? О ком он позабыл, кто был давным давно. Но кто?
Воспоминания нашли на него как дождь, внезапный и непокорный:
"Тяжелый удар по черепушке ублюдочного Кая Дорфа... тело без единого звука падает на землю... Все равно он бы пристрелил его за нарушение дисциплины, или за что-нибудь другое, нет, но что не говори, а дисциплину-то надо соблюдать, даже здесь, в этом проклятом месте... потом он стреляет в кузнеца, в крепкого мужика, который вряд ли когда бы согласился служить ему... мужик еще жив, и видит, как забивают до смерти его жену... ничего, я мог бы приказать затрахать ее до смерти...
...затрахать. Он трахает белобрысую девку здесь, в этом доме, на этой тахте, на которой сейчас развалился один из его солдат...
... Солдат.
... Все. Приехали."
Генрих Майн вспомнил, и пожалел, что начал вспоминать. Он подумал о том, что лучше даже было бы напиться, да так, чтобы и не помнить ничего и никогда и не вспоминать. Но он уже вспомнил, и он нашел, то, что искал, а может быть нашли его...
... И в дверь постучала ночь.
Мощный удар пробил дыру в двери, и лезвие странной формы выползло с той стороны дождя.
Полковник, вначале отшатнувшись, медленно подошел к выходу из дома и открыл дверь. Он открыл ее полностью, дабы больше не сомневаться в своих опасениях. Полночный визитер, тот, кого он ждал, стоял там, под дождем, под чертовски мерзким дождем, и смотрел прямо в глаза Майну.
Фигура казалась светившейся в дожде, как наэлектризованная.
Полковник на мгновение остолбенел, полностью выключился. Но только на мгновение. Человек из дождя что-то крикнул ему и начал отдаляться.
Майн, прийдя в себя, обернулся и увидел, что его подчиненные тоже вглядываются в дождливую ночь. Некоторые удивленно привстали, никто уже не смеялся и не пил.
– Что он сказал? Кто-нибудь расслышал? Клаус?
– Он зовет нас поиграть, полковник.
– Поиграть?
– Да. В игру на выживание. Пока что он ведет.
– Что этот рядовой может сделать? Он же один, а нас восемь, и мы настоящие солдаты, и мы господа, не так ли?
Полковник, явно нервничая, все больше повышал тон.
– Собраться, живей!
Наиболее пьян был ефрейтор Шульц Каффер, но и он стал заметно трезвее. Страх пробрался к каждому в душу и выветрил оттуда весь алкоголь.
Когда они вышли на улицу, ввосьмером, каждый при оружии, дождь как будто прекратил идти, но только затем, чтобы завести их в заблуждение и полить еще обильнее, не лаская, а избивая их усталые лица и души.
– Держитесь пока что друг друга, на нравится мне все это.
Что-то просвистело в ночи, и здоровенный топор грубой формы раскроил на две части голову одного из солдат.
В ответ раздалось несколько очередей. Охваченные страхом, люди палили во все стороны, но дождь итак проделал достаточно дыр в ночи, чтобы эти выстрелы были существенны.
– Прекратить, прекратить! Ублюдки...
Майн орал на своих солдат, не замечая, как на землю свалились еще двое. Это были ефрейтор Шульц Каффер и солдат по имени Генрих.
Темно. На чердаке.
Здесь всегда было темно, сколько она себя помнила...
Темно. Но не страшно, даже сейчас...
... Когда-то давно, в детстве, она много раз была здесь. Здесь было интересно, еще как интересно, забираться сюда одной и сжавшись в комочек, прислушиваться к таинственным шорохам, странным поскрипываниям и щелчкам...
Иной раз, кто-то маленький пробегал по ее голой ноге или руке, и приятно пощекотав кожу, убегал...
Нет, она не боялась. Чердак был всегда ее тихим убежищем от тех, кто ее не понимал. Ей нравилось, оставшись одной, преисполняться странным возбуждением, исходящем из темноты и покоя, ей нравилось гладить саму себя и ласкать, приятный запах сена проникал в еще совсем юную девочку, и она сладко засыпала, позабыв обо всем и обо всех.
Голова закружилась, темнота начала таять, и все, чего было и не было видно, пропало. Воспоминания приятно плескались в ее мыслях, и Саша не заметила как заснула. И все хорошо было в ее сне, если бы не странные крики, доносившиеся снаружи ее сна. Если бы не громкие свистящие звуки, похожие на выстрелы, так бы она и осталась там, восьмилетней девочкой, лежащей на охапке сена и убаюкивающей саму себя, возбуждаясь и ласкаясь, засыпая, засыпая...
... Она дернулась, как ужаленная. Что-то прогрохотало подле нее и пронзило сны, разорвав их на мелкие клочья...
– Кто здесь?
Ответа не последовало, но он был ее и не нужен. Чувства вновь играли более важную роль, чем слова.
"Он пришел, - она это знала, - тот, кого она может быть любит.
Он должен был прийти, но чьи это шаги? Шаги на лестнице, на лестнице, ведущей к чердаку..."
Темно, здесь всегда было темно...
Сколько она себя помнила...
Да. И здесь всегда было два выхода... Тот, кто пришел за ней - не тот, кто ее любит. И тот, кто пришел за ней - он больше не сможет ее найти. "Никогда..."
Дверь на чердак с лязгом распахнулась, слабая туманная полоса света сильно просветлила пыльный чердак. Большой грузный человек стоял в дверях, он всматривался в то самое место, где оставил свою пленницу, но она уже выбежала в ночь и бежала туда, где ветер и дождь играют в свои холодные игры, где сейчас так близка смерть, и где сейчас тот, кого она может быть любит...
... Тебе не удастся меня прикончить, ты, солдат рваной армии, - Отто Диггер лежал на мокрой земле, прячась за огромным стволом обгоревшего дерева, - ты меня слышишь?