Чтение онлайн

Его величество передал реликварий графу Люсьену, а тот – отцу де ла Шезу. Заметив графа Люсьена, его святейшество нахмурился, но спустя мгновение его лицо вновь приняло кроткое выражение. И в самом деле, даже Мари-Жозеф показалось, что граф Люсьен обошелся со святыми мощами слишком бесцеремонно. Дар Иннокентия заслуживал того, чтобы быть поставленным на золотой алтарь или, по крайней мере, на бархатную подушку.

По знаку графа Люсьена вперед выступили шестеро лакеев, сгибаясь под тяжестью великолепного, тончайшей работы аналоя черного дерева, со скамеечкой для преклонения колен. Его украшала интарсия из редких пород дерева и перламутра, обрамленная золотом и представлявшая сцены из Книги притчей Соломоновых.

«Искусные ремесленники его величества превзошли самих себя», – подумала Мари-Жозеф.

Король и папа обменялись приветствиями: папа поклонился с искренним смирением, а Людовик соизволил слегка наклонить голову, отдавая дань уважения равному по статусу принцу. Поклонами обменялись и духовенство в свите папы с королевскими придворными. Когда они выпрямились, лицо мадам де Ментенон засияло невыразимой радостью, словно солнце. На публике она вела себя чрезвычайно сдержанно и потому прикрыла лицо черным кружевным веером; лишь дрожь веера выдавала ее волнение.

Его величество мог подать руку только императору Священной Римской империи, единственному человеку в Европе, сопоставимому с ним по занимаемому положению. Он не стал нарушать этикет ради папы Иннокентия, несмотря на то что прежде пренебрег правилами ради своего союзника, свергнутого короля Англии Якова.

Хотя его святейшество не стал протягивать Людовику перстень для поцелуя, он обвел глазами королевскую свиту и протянул руку мадам де Ментенон.

Мадам де Ментенон поспешила к нему, шурша черными шелковыми юбками по черно-белому мрамору. Могущественная непризнанная королева на шахматной доске с перекошенными клетками, она изящно, невзирая на свой возраст, преклонила перед Иннокентием колени и прижала к губам его руку с папским перстнем.

– Возможно, он прикажет побить ее камнями, – прошептала мадам так, чтобы ее могли слышать только стоявшая рядом с ней Лотта и стоявшая за ее спиной Мари-Жозеф. Мари-Жозеф была неприятно поражена, но Лотта едва сдержала смех.

– Встаньте, сестра!

Иннокентий обращался с мадам де Ментенон необычайно вежливо и учтиво, тем самым поддерживая придворную партию, которая верила в законность королевского брака.

Его величество, папа Иннокентий и мадам де Ментенон вместе прошествовали по Мраморному двору к входу во дворец, в то время как члены королевской семьи, кардиналы и епископы поотстали, а придворные отвешивали низкие поклоны на всем их пути. Над толпой пронеслось еще одно «ура!», эхом отдаваясь от стен, словно это бюсты героев и святых закричали так, как они никогда не кричали при жизни.

Мари-Жозеф проводила своих покровительниц в покои мадам. Раздосадованная триумфом мадам де Ментенон, мадам всю дорогу не переставая брюзжала.

– Иннокентий отнимет у его величества уйму времени, – обреченно констатировала она. – Будут затевать войны да поглубже вбивать клин между мной и моими близкими. Боюсь, его величество больше не пригласит нас ни на охоту, ни даже на прогулку.

– Мама, на прогулку мы можем пойти и сами, – возразила Лотта.

– Это разные вещи.

– О, мадам, – удивилась Мари-Жозеф, – неужели в столь знаменательный день его величество будет уделять время столь заурядным занятиям?

– Развлечения сегодня будут те же, что и всегда, не сомневаюсь. Ни одному папе не удавалось искоренить азартные игры или возлияния, а тем более развеять скуку!

Мадам вздохнула, но, по мере того как она приближалась к своим покоям, хорошее расположение духа стало к ней возвращаться.

– Я должна дописать письмо рауграфине Софии.

– И тогда в письме вам придется признать, что папа не приказал побить камнями мадам де Ментенон.

Мадам сделала вид, будто ее вот-вот вырвет.

– Старая шлюха! Простите, мадемуазель де ла Круа.

– Что вы сказали, мадам?

– Простите, я привыкла к непристойностям, и все потому, что в юности была настоящим сорванцом, не имеющим представления о хороших манерах.

– Я не услышала ничего непристойного, – объявила Мари-Жозеф.

Мадам рассмеялась, и Лотта вместе с ней.

– Что ж, значит, старая карга не обманула вас своим показным благочестием и не внушила вам почтение к мышиному помету! Я всегда знала, что вы разумная девица.

– Вы слишком высокого мнения обо мне, мадам.

Щеки у Мари-Жозеф зарделись от смущения.

– Я не знаю, что именно в ваших речах было непристойно, – мне неизвестно, что значит это слово.

– Какое? – сухо спросила Лотта. – «Помет», «карга» или «шлюха»?

– Последнее, – прошептала Мари-Жозеф.

– Не знаете? Какая прелесть! – заключила мадам. – Впрочем, мне пора вернуться к письму.

Мари-Жозеф и Лотта сделали реверанс, и мадам исчезла в спальне.

Лотта взяла Мари-Жозеф под руку. Вместе они, сопровождаемые Оделетт, вышли из покоев мадам. Сгущались сумерки; в каждом зале слуги опускали хрустальные канделябры и зажигали множество новых свечей.

В апартаментах Лотты фрейлины потребовали, чтобы их причесала Оделетт. Лотта увлекла Мари-Жозеф за собой, на приоконный диванчик, чтобы без помех пошептаться.

– Надо же, как вас от всего оберегали! – удивилась Лотта.

– Конечно, вы же знаете!

– Шлюха – это женщина, которая продает себя за деньги.

– На Мартинике мы назвали бы ее рабыней или крепостной, если она сама продала себя в рабство.

– Боже, я не о том! Я о женщинах, которые продают свое тело.

Мари-Жозеф ошеломленно покачала головой.

– Которые продают свое тело мужчинам. Любому, кто только захочет. – И, потеряв терпение, Лотта решительно добавила: – Вступают с ними в связь!

– Вступают в связь? – непонимающе переспросила Мари-Жозеф. – То есть совершают прелюбодеяние? Вне брака?

– Какого брака? Вы, верно, совсем дурочка.

– Я…

Мари-Жозеф замолчала. С ее стороны было бы нарушением этикета защищаться от насмешек августейшей покровительницы, хотя ее и оскорбил пыл, с которым Лотта подняла ее на смех.