Чтение онлайн

— И поэтому у него неприятности?

— Ну, я изложил, как говорится, чёрно-белый вариант. Причин много. Любой человек сопереживает только тому, что сам пережил. Скажем, вы не можете посочувствовать пьянице, поскольку не знаете состояния похмелья. А Сергей понимает то, чего сам не переживал. Хотя бы история с продавщицей бриллиантов… Лида, вы опять меня не слушаете?

— Вадим, он Дон-Кихот?

— А это плохо?

— Это тяжело.

— Когда я двадцатилетним выступил на собрании с критикой в адрес начальника, то этот начальник потом мне сказал: «Лучше быть ослом Санчо Панса, чем Дон-Кихотом». Сергей считает наоборот.

— А вы?

— А что, не видно?

Она вновь остановилась, повернувшись к нему и далеко забросив голову, лицо инспектора было над ней. Он увидел её ожившие глаза, воспрявшие губы и задышавшие ноздри.

— Поэтому Калязина его и не боится, что он Дон-Кихот?

Инспектор помедлил, решая, говорить ли то, чего не знал даже Рябинин. Но Лида не болтлива, и её пути с калязинскими не пересекались.

— Только секрет. Калязина жутко ненавидит Сергея.

— За что?

— Не меня, не Беспалова, а Сергея. Потому что боится. Чувствует, что от него не уйти.

— Эту… взятку она подложила?

— Она.

— Как?

— При помощи колдовства.

— Да?

— У неё есть какой-то волшебный карр-камень.

— А откуда вы знаете?

— А у меня есть волшебное зеркало.

— Вадим, я серьёзно…

— У вас на квартире в последние дни кто-нибудь был? Подумайте хорошенько…

— Я уже думала… Нет.

— Знакомые, водопроводчик, соседи, почта…

— Нет-нет.

— Тогда остаётся карр-камень.

— Вадим, а не могла она при помощи отмычек прийти без нас?

— Не могла, мы с неё глаз не спускаем…

Из дневника следователя (на отдельном листке).

Я не борец. Истинный боец не тот, кто радуется своим победам. Истинный боец тот, который способен получать удовольствие даже от поражений. Я же опустил руки, как сломанные. Ничего не могу с собой поделать и способен лишь на вспышку… Но ведь для борьбы нужны враги, а я в городской прокуратуре, среди друзей!

Добровольная исповедь.

Моему начальнику пришла бумага из прокуратуры с просьбой выслать мою характеристику. А зачем? Ах, закон требует учитывать личность преступника… А разве перед законом не все равны? Выходит, что Иванов, сантехник и выпивоха, не равен Петрову, профессору и лауреату? Тогда почему я должна жить скромно и убого?

Васин с минуты на минуту ждал вызова заместителя прокурора города.

Тяжёлая дверь легко распахнулась, но высокий худощавый мужчина с тощей бородкой попал в кабинет вроде бы ещё и раньше.

— Достал «Времена года». — Вошедший показал диск-гигант.

— Чайковского? — вежливо осведомился Васин, ибо по рябининскому делу мог приехать сотрудник любого ранга.

— Неужели вы думаете, что у меня нет Чайковского? Это Вивальди.

Гость сел в кресло, положил на колени пластинку и внушительно произнёс:

— Нус-с!

— Я забыл ваше имя…

— А ведь только вчера оно упоминалось в печати.

— Извините, — догадался Васин, что перед ним тот руководитель, которого он обязан знать в лицо.

— Рэм Фёдорович Гостинщиков, — галантно представился посетитель, приподняв пластинку над коленом, как шляпу над головой.

— А кто вы? — осмелел Васин, память которого хранила все руководящие фамилии, но Гостинщикова там не было.

— Гражданин Советского Союза.

Васин облегчённо распрямил плечи, но эта внутренняя лёгкость каким-то образом засуровила его голос и взгляд.

— Граждан принимает дежурный прокурор на первом этаже.

— Но у меня чрезвычайное сообщение.

— Все к нему…

— А разве закон не обязывает принять заявление о преступлении того прокурора, к кому оно поступило?

Перед ним был сутяга, побывавший, видимо, и у дежурного прокурора, и у всех других. Проще записать его заявление, чем выпроводить. Васин взял лист чистой бумаги и ручку.

— Слушаю вас…

— Я засёк шайку преступников.

— Сколько человек?

— Пока знаю двоих, но…

— В чём их криминал? — перебил Васин, стараясь прежде всего выявить состав преступления: обыватель и подростков с гитарой считает шайкой.

— Они намерены оклеветать и посадить достойного человека.

— С какой целью?

— А он на них непохож.

Васин положил ручку, чтобы решить смешной вопрос. Бичом приёмных были два сорта людей — сутяги и психи. Кто же этот?

Костюм неопределённо-пыльного цвета. Рубашка линялая или уж такого незаметного салатного оттенка. Без галстука. Седые волосы. Узкие чёрные глаза, горевшие нездоровым блеском. Бородка, какие носили испанские идальго, дрожит, будто держится на двух-трёх волосках.

— А вам эта шайка… не показалась?

— Я ж не псих.

Только психи и стараются при первой возможности заверить, что они здоровые.

— И чем же этот достойный человек на них непохож? — начал веселеть зональный прокурор: неплохая разрядка перед тяжким разговором у зама.

Гостинщиков пугливо оглядел углы, подался к Васину через стол и тихонько, чтобы никто не услышал, сообщил:

— Ничем.

— Ну, внешностью, что ли? — Васин катнул ненужную авторучку: достаточно будет выслушать.

— И внешностью.

— Страшный?

— Не так страшный, как непонятный. Они солидные, а он мальчуганистый. Они спокойные, а он издёрганный. Они обстоятельные, а он порывистый. Они хитрые, а он простодушный. Они причёсанные, а он лохматый. Они без очков, а он в очках минус восемь…

Васин ощутил, как ему неприятно свело губы, наверное, в противную гримасу, в которой соединились вежливая улыбка, поздняя догадка и желание скрыть эту догадку. Он спросил уже по инерции и, как ему казалось, уже ни к чему: