Чтение онлайн

— Это как? — любопытством блеснули глаза Мастаева.

— У меня в Тбилиси, — как-то бесстрастно говорит грузин, — сын — большой чин. Кстати, я этим не очень доволен. Да сейчас пора его положением воспользоваться. Я уже проконсультировался. Ты получишь официальный статус и справку беженца из конфликтных территорий. Это международный документ, который будет зафиксирован не только в Страсбурге, но и в Комитете беженцев при ООН. Правда, Россия своеобразная страна, тем не менее, я считаю, это действенное подспорье, да и лишний шум никому не нужен. А ты под патронажем международной организации.

В этой процедуре роль Мастаева была совсем незначительной — два раза его вызывали на собеседование. Через переводчика, кстати, почему-то с чеченского, с ним беседовали иностранные наблюдатели. Вопросы были самые простые и благодушные. Зато сама процедура, вроде как не торопили, затянулась на полтора месяца. И вот ему вручили международное удостоверение пострадавшего от военного конфликта, а с ним авиабилет до Москвы и даже приличную сумму денег — гуманитарную помощь.

Расставание со стариком-отшельником было тяжелое, почти бессловесное. А в Москве ни сын, ни Дибировы не знали о дне его прилета — не хотел, чтобы они в аэропорт приезжали, всякое может случиться. Встречать его должен Башлам, который всегда Ваху удивляет.

Вот и сейчас Башлам у самого трапа с пограничниками стоит, как франт наряжен, а обнявшись — под пиджаком твердь пистолета.

И, наверное, без проволочек Мастаеву бы не обойтись, а тут всего пару часов в особой зоне аэропорта держали: делали какой-то запрос, что-то выясняли.

Если честно, то Ваха трусил, в коленках дрожь. А Башлам бравирует:

— Ты не волнуйся. Тут порядок, и в Чечне порядок.

— А выборы были? — вдруг ляпнул Ваха.

— Какие выборы? Нужны нам выборы.

— Мастаев, зайдите, — Ваху пригласили в отдельный кабинет. Все очень деликатно, перед ним молодая девушка: — Ваша ситуация крайне запутанна, но вы гражданин нашей страны, — она еще долго что-то говорила, объясняла, дала массу бумаг для заполнения, и ему в ближайшие дни предстояло немало мытарств по разным инстанциям, но это все теперь было не в тягость, потому что его уже признали «гражданином нашей страны».

Правда, все это было сразу омрачено: в тот же вечер Мастаев должен был стать на учет в отделении милиции по месту жительства Башлама.

Вот куда всемогущего земляка не пропустили. А Мастаева фотографировали, взяли отпечатки пальцев. Потом был допрос, долгий, не как человека «нашего», а как засланного врага. Однако Ваха помнил слова старика-отшельника: «В каждом лике научись распознавать черты бога, ибо всякий человек — божье создание». И, наверное, поэтому Мастаев говорил только о хорошем: от бомбежек бежал, заблудился в горах, а оказался в Грузии.

Его мифам и россказням не поверили, да этот допрос закончился, ибо явились люди в штатском, очень напоминающие Кнышевского в молодости. Они увели Ваху куда-то в подземелье, там посадили в машину, и сквозь затемненные, бронированные стекла он снова увидел яркую, ночную Москву.

ФСБ — это не МВД. Вроде все деликатно, а вопросы жесткие, уничтожающие, припирающие к стене, и Ваха уже не может «распознавать черты бога» — наверное, оттого что устал, глаза слипаются, и не только от сна, а от злости на себя, — как он вновь попал прямо в пасть чудовища?

А потом была одиночная камера, по сравнению с которой грот с Кнышевским был рай. И разве возможно в лицах надсмотрщиков научиться распознать черты бога — такой здесь полумрак. Однако Всевышний везде, и в нем был, ибо он о спасении молил, и это почти через сутки случилось.

Мастаева, как уважаемого гражданина, привели в порядок, вывели на улицу — Лубянская площадь солнцем залита, а его встречают корреспонденты, большей частью иностранные, правозащитники с плакатами — «Свободу Мастаеву», и, расталкивая их всех, к нему торопится здоровенный Башлам.

От камер и микрофонов не уйти, и Ваха держит речь:

— Чечня и Россия — навеки вместе. Войны нет и более не будет. Россия — самая демократичная страна, — это все он говорит под диктовку Башлама, который ему на ухо все по-чеченски нашептывает. — Наш президент — лучший в мире.

— Какой президент? Какого президента вы имеете в виду?

— Наш президент, наш, — повторил Мастаев, и следом: — Я очень устал. Огромное вам всем спасибо. Вы спасли меня.

— Вот ты дурак, — будучи уже в машине, говорил Башлам, — что не мог президента упомянуть.

— Ты велел болтать слово в слово. Я так и повторял, — оправдывался Ваха.

— Я ведь не мог при этих камерах фамилию называть — поняли бы.

— А я тебя не понял, то есть исполнил твою волю.

Башлам недовольно фыркнул:

— Быстрее! — это приказ водителю, и чуть погодя: — Зачем нам эта демократия, показуха… Не дай Бог еще по телеку мою рожу покажут.

— В России не покажут, — успокоил друга Мастаев, — тут демократией и не пахнет.

— И не надо. Это либералы в Чечню войну принесли. Кстати, а откуда взялись эти правозащитники, корреспонденты-иностранцы?

Мастаев хотел рассказать о милом, добром старике-отшельнике, да роскошный лимузин как-то не располагал к этому, да и не поняли бы его. А он и вправду устал, как только машина стала в пробку, он сомкнул глаза, предвкушая радость встречи с сыном. Они едут к Дибировым. Как его встретит Мария? И тут Башлам, словно его мысли читал, ткнул по-свойски в бок:

— Марию жаль, хорошая девушка. Но не судьба. Я тебе уже невесту нашел. Во! — он поднял большой палец. — Молодая, сочная! Ух! Даже завидую тебе. Кстати, нашего тейпа.

— Я на Марии женюсь, — сказал, как отрезал Ваха.

— Она ведь, — покосился на родственника Башлам. — Ты хоть в курсе? Она.

— Да, инвалид войны, — перебил Мастаев, — как и мы все физически и морально искалечены.

— Ну, — отвернулся от соседа Башлам, и как бы про себя: — А справку дурака тебе не зря дали. А, впрочем, в этом мире дуракам легче живется. Я сам порой люблю дурачком прикидываться, мол, контузия в войну.