Чтение онлайн

— Как я сразу не догадался? — подумал Ваха. — Меня ведь тоже упрятывали в дурдом — самое надежное место.

«Удивительное дело — демократия по-российски», — первая мысль Мастаева, когда он подъехал к давно забытым местам. Ведь его поместили в психоневрологическую клинику в период развала СССР, но социализм тогда как-то еще существовал. И он помнит, что бы ни было внутри, но снаружи — настоящий коммунизм: ухоженный парк, цветущие клумбы, аллеи, фонтан, музыка и радужные транспаранты. И даже помнит, как перед клиникой какие-то правозащитники устроили митинг, требуя его освобождения.

А теперь? Теперь высоченный, мрачный забор и не только парк, даже вывески нет — что это за учреждение.

Сам Мастаев «светиться» не стал, водителя послал к металлическим воротам. Всюду камеры, в микрофон грубый хрип: «Иди подальше». Так Ваха и сделал — издалека стал вести наблюдение. В первый день — ничего. А на второй сообразил: из ворот каждый вечер выезжает автобус с затемненными стеклами. В Москве у ближайшего метро пассажиры стали выходить — ее не узнать невозможно — его лечащий врач Зинаида Анатольевна на голову выше всех, только с возрастом заметно сгорбилась.

Приобрести билет в метро Ваха не успел — прыгнул через турникет. А более проблем не было: следить за долговязой докторшей, что, сев, закемарила, — оказалось проще простого. Правда, ехали долго, почти через всю Москву, с пересадками, потом автобусом, и если бы Вахе сказали, что есть и такая Москва, он в жизни бы не поверил.

Какие-то довоенные или, может, даже дореволюционные, деревянные, покосившиеся бараки, грязь, мусор. Скрип перекошенной входной двери; вонь, смрад, полумрак, пол под ногами проваливается. А Зинаида Анатольевна где-то исчезла. Радио орет во всю мощь. И пока Мастаев оглядывался, перед ним вырос толстый, какой-то грязный, вонючий от перегара мужик с сальными волосами и жидкой бородой.

— Тебе чего? — как хозяин территории подбоченился он.

Мастаев сразу же всучил небольшую купюру, словно откупаясь, и спросил:

— Где проживает Зинаида Анатольевна?

Мужик не понял. Тогда Ваха просто показал рост. — А-а, докторша. Второй этаж, налево, вторая дверь, — у которой Мастаев немного выждал, потом постучал.

— Кто, кто там? Нет у меня денег. Зарплаты еще не было, Кузьмич.

— Я Мастаев, — не очень громко отозвался гость.

— Кто? Как вы сказали? — вряд ли она вспомнила, то ли вовсе не услышала, но после настойчивого стука дверь раскрылась.

Сквозь толстые линзы видно — пытается вспомнить.

— Я Мастаев, Ваха Мастаев, много лет назад — ваш пациент.

— А-а, вспомнила. Проходите, проходите, — через всю комнату висит постиранное белье, потолок весь в подтеках, местами обвалилась штукатурка, но в комнате чистота. У окна сидит девочка-подросток, видать, делала уроки, теперь с подозрением косится на гостя. — Проходите, садитесь. А я как увижу по телевизору войну в Чечне, сразу вас вспоминала. А вас не узнать, возмужали, молодцом, — доктор значительно сдала. Но это не только годы, хотя они летят.

И Ваха торопится, поэтому с ходу:

— У меня дело к вам, — он посмотрел на девочку.

— Моя племянница, сирота, со мной осталась. Маша, пойди к тете Клаве. Только на улицу не выходи.

Пока племянница надевала куртку, Ваха отчего-то посмотрел на потолок, словно боясь, что обвалится. А хозяйка будто оправдывается:

— Я-то родилась в центре Москвы, на Покровке. Тебе, кажется, рассказывала: папу моего якобы за антисоветскую агитацию репрессировали, попал в нашу клинику. На моих руках умер. Я с тех пор по общежитиям. А теперь уже лет двадцать здесь. Столько же в очереди на жилье стою. Объявили — ныне рынок. Но гуманизм есть, таким как я, дадут квартиры по себестоимости, а это два миллиона. А я всего двадцать тысяч получаю, еле концы с концами свожу. А тут хотят и эти бараки снести, соседний уже подожгли. Здесь многоэтажки собираются строить. Маша, я тебя позову, — она проводила девочку, вернулась к гостю. — У вас проблемы со здоровьем?

— У меня вроде нет, — улыбнулся Ваха. И, зная, что в клинике у многих имена не обозначены, даже врачи не знают, а даны клички, он достал из кармана фото Кнышевского. — У вас там есть такой?

По ее реакции он понял, что есть, а она, пытаясь скрыть, все же ухмыльнулась:

— Помните, вас нарекли — вождь-Ленин, а этого — Больной Ленин, потому что он всегда цитирует его.

— Как он?

— О! За ним присмотр, уход, все, что угодно. Как царь. Только взаперти.

— Я могу с ним связаться?

Зинаида Анатольевна задумалась, с удивлением посмотрела на гостя:

— Вы помните, как вас охраняли? Так его в десять, нет, во сто крат строже берегут. К тому же и техника сейчас иная.

— Надо, очень надо.

— У меня-то и мобильного нет.

— У вас будет все!

Она задумалась.

— За Машу боюсь, а я, — она махнула рукой.

— Помогите, пожалуйста, я очень прошу.

— Я попытаюсь. Хотя «Бог» лично его ведет, всегда на обходе рядом.

— «Бог»? Это тот? — припоминал Мастаев.

— Да, тот Бог, смотрящий, был как бы сам больной. Помните, вы его как-то изрядно отколошматили — исключительный случай! До сих пор все вспоминают. А я! Только за это постараюсь помочь. Но мне надо время. И, кстати, этот «Бог»-то теперь главврач клиники, мразь!

В тот же день у Зинаиды Анатольевны появилось два мобильных телефона, второй — вдруг получится связь с Кнышевским. И в тот же день Ваха был у Захаровой. Он, конечно же уже преуспевающий человек, бизнесмен, но позволить себе еще купить квартиру для Зинаиды Анатольевны не может, хочет взять в долг у компании «Захаров и партнеры», просит у бабушки согласия, объясняя ситуацию, а она:

— Этого Кныша Яша не любил, стукач. Но раз ты просишь, да и времена другие, то делай по совести, я тебе верю.

Ваха благодарит, при этом вспоминает слова деда Нажи — время и времена не меняются — это в руках Бога. Меняются люди в силу обстоятельств. А как изменилась Зинаида Анатольевна, когда Мастаев привел ее в двухкомнатную новостройку. Не совсем центр, но и не захолустье:

— Как я это отработаю? — взмолилась доктор. — Не смогу.

— Это вы уже отработали, спасая меня, — говорит Ваха. — И ничем, никому не обязаны. Но я прошу вас помочь, если можете.