Чтение онлайн

Говорили, что, когда приехала «скорая», и без того толстый Якубов совсем опух. А когда прибыла милиция, Мастаев говорил:

— Не шумите, вы спугнете моих пчел. Видите, они к матке собираются, — в маленькой клетке большая пчела, а вокруг роились пчелы.

Подробнее остальных об этом рассказывал Кныш, который тоже навестил Ваху в больнице (надо было подписать какой-то документ), пересказывая комичный эпизод, он хохотал, а в конце добавил:

— Конечно, твой дед — молодец. Поделом. Ха-ха-ха, надо же догадаться — пчелы! А вот насчет времени — он не прав. Времена, действительно, наступили иные — социализм окончательно и бесповоротно победил, — довольный своими словами, он как-то торжественно глянул в окно и, словно не дождавшись причитающихся аплодисментов, уже грустнее добавил: — А вот в другом дед прав. Действительно, революцию делали неимущие, так сказать, пролетарии до мозга костей, которым нечего было терять, и они верно делу Ленина-Сталина служили. А вот их отпрыски, тот же Якубов, будто до корыта добрались — зажрались, они погубят дело Октября, и им не место в «Образцовом доме». Пока не поздно, всех надо пересажать.

Как бы в ожидании этого, сразу же после Кныша явились в палату прокурор и милиция, почти требовали, чтобы Ваха написал заявление на нападавших. Как сказал дед, Ваха никакого заявления не писал, а давление на пострадавшего усиливалось, хоть из больницы беги. И вновь явился Кныш:

— Пиши заявление. Ты об этом будешь жалеть.

С детства впитавший уличную свободу и какую-то внутреннюю независимость, в больничной палате Мастаев ощутил, что его вгоняют в неестественные рамки бытия, и он становится неким орудием в чьих-то руках. Благая жизнь «Образцового дома» диктует свои правила игры, которые он интуитивно принять не может. И он, хоть и молод, а уже понимает, что дело не в том, что на него напали, избили, а в том, чтобы он, что велят, исполнял.

От этих мыслей его привыкшая к уличным вольностям голова шла кругом, заболела, да много ли надо молодому человеку для счастья — Виктория Оттовна вновь его навестила и принесла фрукты, а с ними торт — Мария приготовила.

Больше Мастаев лежать не мог. Покинув больницу, он самовольно снял гипс с руки и мечтал увидеть Марию. А его вызвали на работу, и там сразу в партком — премия, и немалая.

— Это за труд? — доволен Ваха.

— Нет. Мы к этому отношения не имеем. Вроде, это за выборы. Распишись.

— Не распишусь. И в выборах больше не участвую, — тверд голос Мастаева.

Вдохновленный своим решением, Ваха вечером пришел довольный домой, а там всё тот же конверт, листок расписки и радостная мать.

— Сынок, столько денег, я за тебя расписалась.

— Кто это принес?

— Почтальон.

Все, Мастаев буквально физически почувствовал, как бремя выборов и последующих неурядиц легло на его плечи. Обескураженный будущим, он вышел на лестницу покурить. И тут Мария, она явно не мимо шла, а к нему.

— Ваха, я благодарна тебе, брата спас, — он стоял как вкопанный. — Хочешь, я сегодня сыграю для тебя? Какой теплый и тихий вечер.

Он знал, что ничего не сможет сказать, поэтому даже не пытался рот открыть, и чуть позже, торопясь на базар, он был рад, что деньги домой принесли, он на все готов, даже ради одного — слышать ее исполнение.

Этот вечер! Она долго играла, потом выглянула в настежь раскрытое окно.

— Ой! Столько цветов?! Это мне?. Не бросай, не долетят.

— Долетят! — уверен Мастаев.

Прямо под окном Марии телефонная будка, на нее он закинул цветы, сам, чуть не опрокинув шаткое строение, залез на ее крышу и оттуда, стоя на цыпочках, протянул ей букет, она склонилась навстречу. Их руки соединяли цветы, взгляды слились, и Вахе показалось, что она тоже взволнована. Все это длилось всего лишь мгновение. Когда Мастаев соскочил на землю и глянул вверх, в оконном проеме был силуэт Руслана. Вниз полетели цветы.

— Очисть улицу от мусора, — приказал брат Марии. — И не забывай свое место.

Эти цветы валялись до самого утра, пока их не подобрала Баппа со словами: «Бедный мой мальчик! Какие деньги».

Начало осени, как обычно в Грозном, выдалось теплым. Окно Марии почти что всегда по вечерам было открыто, но оттуда музыка уже не доносилась. А потом начались затяжные дожди. Окна закрыты, и, не выдержав, он стал по вечерам звонить Дибировым. Чаще всего трубку поднимала Мария, и с замирающим сердцем он слушал ее хрустальный голос: «Слушаю вас, говорите». Он долго не решался заговорить, а когда наконец-то решился, то едва произнес выстраданное «3-з-здрав-ствуй», и на ее ответ он смог только что-то промычать, так от волнения скулу свело. А она как-то странно запиналась и сказала: «Если нечего больше сказать, не звоните, не беспокойте нас попусту».

С неделю он терпел, «не беспокоил», а потом опять стал звонить, молчать, и тогда она спросила: «Ну, что вы хотите сказать?» В трубку он вновь ничего сказать не смог и тогда написал в подъезде: «Мария, я люблю тебя!»

Истоки чеченской трагедии девяностых годов XX века в некой степени зиждутся на депортации народа в сороковых годах…

В чеченском обществе, впрочем, как, наверное, и во всяком ином, презирают доносчиков. Мастаев Нажа был не первым, кто по жизни попрекнул Кутуза Якубова за деяния и происхождение отца. Сам Кутуз в это не верил, а тех, кто это говорил, — ненавидел, по возможности мстил.

Кутузу Якубову было около пяти лет, когда выселяли. Как и все чеченцы, он в самом детстве получил страшный психологический удар, который был удесятерен тем, что в скотском вагоне на шестнадцатый день пути его беременная мать скончалась, еще сутки он свою мать обнимал. А потом с осмотром пришли солдаты, действовали прикладами, как мешок, выкинули в холодной, голой степи труп и тронулись дальше.

В первые годы ссылки в бараках пригорода Джезказгана было очень трудно: голод и нужда. Потом отца Кутуза устроили на хорошую работу, стало полегче. Однако это длилось недолго: отец попал в больницу, говорили, производственная травма. И много позже Кутуз узнал, что были ссора и поножовщина с родственниками.

Мальчика отдали в детский дом. Года через полтора за ним приехали родственники по материнской линии, чтобы забрать к себе, тогда он узнал, что и матери у него более нет.

Новая семья, новое место жительства — это север Киргизии, Кара-Болта. Здесь и климат иной, живут получше, вроде для жизни все уже есть. Однако Кутуз в свои годы многое повидал, словно завтра всякое может случиться, он все, особенно еду, ворует, прячет про запас, и даже если она портится, он ее не выкидывает, все гниет. Это как-то терпимо, и с этим еще можно бороться, пытаться исправить, а вот характер Кутуза уже вряд ли переделать: наряду со стяжательством он очень подозрителен, недоверчив, озлоблен. Словом, не смогли с ним ужиться родственники — опять отдали в приют. Видимо, в приюте были толковые педагоги, они поняли, как использовать такие качества, а заодно и обуздать нрав: назначили помощником кладовщика, вот где лишняя спичка не пропадет, никому ничего задарма не перепадет и все в сохранности, будто его собственное.