Домой
Шрифт:
– Послушайте, дорогая… давайте верить, что все наладится… бывают ошибки, может быть, он завтра будет дома… Прошу вас, постарайтесь успокоиться. Слышите, девочки плачут. Может быть, пойдемте к нам?
Софья Моисеевна глубоко вздохнула:
– Нет, Арсений Васильевич, я останусь дома. Спасибо вам! Если позволите, пусть Володя побудет у вас. Присмотрите за ним! Я боюсь, что они вернутся, и он натворит глупостей.
– Конечно, Софья Моисеевна. Присмотрю. Я зайду к вам завтра. А пока запирайтесь как следует.
Он послушал, как задвигается тяжелый засов, и скорее побежал к себе.
Нина открыла ему дверь.
– Ну как он? – шепотом спросил Арсений Васильевич.
– Заснул вроде, – так же шепотом ответила Нина, – но спит плохо, вздрагивает, стонет. У него синяк на руке жуткий, папа, и за бок он все хватается. Его сильно ударили, наверное. Как проснется – посмотри, может, врача надо?
Арсений Васильевич кивнул и подошел к дивану. Володя спал, свернувшись, подтянув колени к животу. Нина накрыла его клетчатым пледом, Арсений Васильевич осторожно провел рукой по темным влажным волосам. Володя вздрогнул, но не проснулся.
Они просидели около него всю ночь. Иногда Володя стонал, метался, открывал глаза, пытался встать, но Нина ласково уговаривала его, что-то шептала, он опускался на подушку и засыпал снова. Утром она заснула на кресле рядом с ним, Арсений Васильевич укрыл ее своей курткой, а сам остался сидеть на стуле, присматривая за обоими.
Володя проснулся и сел на кровати:
– Я заснул! А мама… мне надо идти, скорее! – забормотал он.
Арсений Васильевич удержал его за руку:
– Мама знает, что ты у нас. Не спеши. Пойдем с тобой чайку попьем, поговорим.
Володя встал, но тут же сел обратно и сморщился. Арсений Васильевич помог ему подняться:
– Что тут у тебя? Дай посмотрю.
Он поднял Володину рубашку и ужаснулся: левый бок был совершенно черный.
– Мальчик мой, как же так… вот сволочи, ребенка.. ребенка-то за что…
Володя смущенно затолкал рубашку обратно в брюки.
– Пройдет…
– Врача бы надо, Володя. Сильно болит?
– Не очень, когда двигаюсь только… да пройдет, Арсений Васильевич. Папу они сильнее ударили.
И Володя заплакал. Арсений Васильевич обнял его, зашептал что-то ласковое и успокаивающее. Володя всхлипывал все тише, потом успокоился. Арсений Васильевич налил ему чаю:
– Выпей. И хлеб вот – поешь.
– Нине осталось? – спросил Володя, жадно глядя на хлеб.
– Осталось, ешь. Еда есть пока.
Поев, Володя поднялся:
– Я пойду, Арсений Васильевич. Спасибо вам. Простите меня, пожалуйста!
– Да что ты, мальчик… Погоди, Володя. Послушай меня. Ты дома – единственный мужчина теперь, пока отца не отпустят. Давай без глупостей, ладно? Маму и сестренок береги, поддерживай. Никуда не ввязывайся, понял?
– Хорошо, – угрюмо кивнул Володя.
Дойдя до дверей, он вернулся:
– Вы говорите – пока отца не отпустят… а вдруг его… ну.. нет уже?
Арсений Васильевич рассердился:
– Ну вот что ты за человек? Мы о чем говорили? Ты сейчас с такими разговорами и домой пойдешь? К матери с сестрами? А?
– Нет! Я только вас спросил… я дома так не буду. Я понял все, Арсений Васильевич! Я буду стараться, правда!
– Ну вот и хорошо. Будем надеяться, обойдется. Иди домой, сынок, вечером зайду к вам. Или ты зайдешь – как получится. Ну, беги!
Володя кивнул и вышел. Арсений Васильевич заглянул к Нине – она по-прежнему спала в кресле.
– Как город изменился… – грустно заметила Нина.
Володя угрюмо кивнул. За последние две недели он как будто стал старше и серьезнее. Нина понимала – тревога за отца, страх за мать и сестер не дает ему покоя. Она и сама теперь все время боялась – если увели Якова Моисеевича, то ее и отец не от чего не застрахован. Арсений Васильевич утешал ее:
– Ты сравнила! Он инженер, а я кто? Никто. И лавку я отдал – сам, добровольно, вон и бумага имеется, да не одна. И еще мандат достал – что благонадежный, важным человеком подписана, немалых денег стоила!
Но Нина видела, что и ему тревожно.
Арсений Васильевич послал их немного погулять, велев далеко не отходить и, если что, сразу бежать домой.
Они дошли по Можайской до Загородного – к церкви. Володя прислонился к ограде, и Нина посмотрела на него с тревогой – бок у него болит по-прежнему, наверное, но разве он скажет, упрямец… и к врачу не захотел идти, сказал – само пройдет. Она подошла к нему ближе:
– Не холодно тебе?
– Ну что ты все – холодно, холодно! – с раздражением бросил он, – не холодно мне, хорошо все.
Нина не обиделась. Бедный мальчик… Софья Моисеевна совсем сбилась с ног, ходит по тюрьмам, пытается узнать, где муж. Эля сидит с Анютой, Володя совсем неприкаянный. Софья Моисеевна начала менять вещи, Арсений Васильевич предложил было свою помощь, но она отказалась.
Володя вздохнул:
– Не сердись на меня.
– Не сержусь.
– Я все время думаю – жив ли папа? – спросил он дрожащим голосом, – ведь если нет…
Нина сжала его руку:
– Володенька, надо надеяться.
– А если нет? – повторил он упрямо.
Помолчав немного, он продолжил:
– Я все время о нем думаю – хочу только хорошее помнить, а не получается. Вчера мама про Оллила сказала, а я сразу вспомнил, как он меня на даче как-то ремнем отстегал – не очень больно, но стыдно, противно… я на всю жизнь запомнил. Это за мячик, помнишь, я тебе писал? Как я его тогда ненавидел, ты бы знала! Мечтал, чтобы он умер, пропал, чтобы не было его нигде. И другое помню – как я маму после обеда не поблагодарил, а он мне за это запретил на елку идти. Как в темной комнате запер, а я темноты тогда боялся. Мне за эти мысли так стыдно сейчас, он мучается там, я его люблю, люблю, понимаешь? Но почему он со мной так? Разве со мной по-другому – нельзя было? И мне… тяжело о нем думать.