Чтение онлайн

Дух в каземате был иной, непричастный смерти, а все же мерзкий.

Теперь — что увидел глаз.

А он увидел, что в каземате не прибирали с тех самых пор. Наверняка — ни разу; уж такое непотребное нарушение устава сержантский глаз цепляет сходу. В углу валялись банки из-под сгущенки и консервированной колбасы, и рваные пакеты из-под каш. На полке распахнутой амбразуры — немытая миска. Рядом с подъемником — как их и поставили — тускло поблескивали латунью два снаряда, осколочный и бронебойный; гильзу от фугасного отпихнули под стенку за стереотрубу.

В пирамиде стояли три немецких карабина и медведевская винтовка с артиллерийским прицелом. Три МГ — тю-тю, а ведь Тимофей надеялся…

Вошел Залогин — и счастливо улыбнулся:

— Как воскликнул один великий поэт: ну вот, наконец я и дома. Эка славное местечко!..

— Пушкин? — поинтересовался Ромка.

— Нет. Хотя так мог бы и он.

Тимофей подошел к амбразуре.

Шоссе привычно трудилось. Ущелье выжимало из себя автомобили и повозки. Перед переправой они попадали в теснину, потому что берег был завален стройматериалами: саперы собирали новый мост. И только сделав s-образный маневр, автомобили и повозки выезжали на понтоны. Но и здесь регулировщик не давал им воли, пропускал с паузами. Зато уж на этом берегу водители отводили душу — кто как мог.

— Первым делом, — сказал Тимофей, — и это касается каждого: генеральная уборка. Во всех помещениях.

— На кой ляд? — запротестовал Ромка. — Ведь все равно же взорвем.

— Тогда зачем ты прибирал срач?

— Ну, знаешь ли…

— Здесь не должно остаться немецкого духа.

— Так вместе с духом и взорвем!

— Красноармеец Страшных! — Давно от Тимофея они не слышали этой раздельной командирской речи! — Запомни: когда ты прибираешь — все равно что, — ты прибираешь в своей душе…

Потом они поели, здесь же в каземате расстелили попоны и улеглись спать. Койки в кубрике, где еще недавно спали враги, никого не прельстили. «Я подневалю», — вызвался Медведев. Он знал, что не сможет уснуть. Возвращение в дот наполнило его неожиданной радостью. Здесь каждая деталь, каждая мелочь согревала его. При товарищах он сдерживался, но теперь он позволил себе подержаться за стену (без цели и без желания что-то конкретно почувствовать — просто подержаться), сесть в креслице наводчика, закрыть глаза и положить руку на ствол пушки, пройтись в пространстве каземата туда-сюда, как делал это столько раз прежде, только тогда это пространство наполнялось мерным перекатом десятков мушкетерских сапог: кррам, кррам, кррам… Он знал, что это переживание ушло навсегда, но память о нем… Разве память о таких мгновениях хоть чем-то уступит самому яркому переживанию реальности?.. Нет, он не мог пожаловаться: ведь и прежняя его жизнь (разумеется, он имел в виду жизнь его души) знала много прекрасных минут — благодаря людям, книгам, благодаря матери; но дот… дот помог Сане стать самим собою; таким, каким прежде он только мечтал быть. Самое важное, и, может быть, самое дорогое для него место на земле. Конечно, был еще и родной дом… но дот перекрывал все!

Саня подумал: сегодня его не станет…

Прислушался к себе…

Ничего.

Ничего не шевельнулось в нем; сердце не отозвалось. Причем Саня не удивился этому. Значит — все правильно, так и должно быть. Мало того: Саня вдруг понял, что если бы дот остался, если бы продолжал быть вот таким, каков он сейчас, — постепенно старея, ветшая, зарастая пылью, ржавчиной и травой, забывая свою короткую яркую жизнь, равнодушно принимая пошлые надписи на стенах и испражнения на когда-то отполированном солдатскими башмаками бронированном полу, — это было бы не то! Не достойно его. Вот ярчайшее подтверждение старой истине: нужно вовремя уйти со сцены. Остаться в памяти тех, кто тебя знал, ярким, гордым и непобедимым. Вечным. Только погибший с мечом в руке достоин находиться одесную Одина!..

Дело шло к вечеру.

Солнце уже утратило яркость, обрело очертания; на него уже можно было смотреть. Оно делало вид, что примеряется: не опуститься ли в ущелье? — но Саня знал, что это всего лишь репетиция того, что будет нормой когда-то осенью. Впрочем, и осенью увидишь такое не часто. Ведь осень — пир циклонов. Осенью они напирают с запада, и если иногда позволяют выглянуть предвечернему солнцу, то разве что от скуки и с непременным условием, что оно будет мягким и не станет лепить теней. Кстати — вот они, тени. Еще час назад их не было, а сейчас они выделяют каждое дерево, каждую рытвину, привязывают к ним внимание, бегут впереди повозок и машин. Между прочим: отчего их так мало?..

Саня глянул в сторону переправы. И увидал танки. Десятка полтора, не больше. Они были уже на этом берегу, стояли неровной цепочкой, съехав на обочину, с заглушенными моторами. Что там случилось?

Саня выдвинул стереотрубу. Вот он, ответ: понтонная переправа пустая (кто успел — проехал), и выезд к ней пустой, зато где-то с середины s-образного проезда, и дальше, сколько можно разглядеть — сплошной металл. Танки стоят впритык, в два-три ряда. Очевидно, в узком месте кто-то заглох или сломался — и вот пробка.

Саня тронул Тимофея за плечо:

— Товарищ командир… — Тимофей открыл глаза. — Танки…

Он сказал тихо — но услышали все.

Тимофей поднялся легко; один взгляд в стереотрубу… выпрямился, закрыл глаза… Нужно было подумать, оценить, взвесить… ведь он командир! он обязан крепко подумать перед тем, как примет решение… Но голова была пустой. И в душе пусто… Он прислушался к себе — и понял, что ошибся: в душе был покой.

— И что ты думаешь по этому поводу, красноармеец Медведев? — спросил он, не поворачивая головы, как когда-то, давным-давно, задал такой же вопрос — над телом Кеши Дорофеева — красноармейцу Залогину.

— Что я думаю, товарищ командир… Я думаю, что мы — люди присяжные… как сказал когда-то в сходной ситуации один капитан по фамилии Миронов…

Если бы Саня мог — он бы добавил, мол, наше дело — не считать врагов, а убивать их. И еще бы сказал, что если родина выбрала для нас это место — здесь и будем стоять. Но столько слов сразу… и таких слов… Такие слова нельзя выпускать из сердца. Без их неисчерпаемой энергии сердце окажется способным только на физиологическую функцию. А что еще обиднее: произнесенные — они девальвируются в звук, причем звук пошлый и неловкий, как звук вырвавшихся газов.

Тимофей повернулся — и встретился глазами с Залогиным. Что скажешь ты?

Залогин пожал плечами. Произнес:

— Ad impossibile nemo tenetur…

Для подзабывших латынь приведем перевод этого давнего богословского принципа: никто не обязан совершать невозможное.

— А если по-русски? — терпеливо спросил Тимофей.

— Если по-русски… ведь мы потом себе не простим, если упустим такой случай.

Тимофей взглянул на Ромку. Не потому, что хотел от него что-то услышать (что он скажет — всегда известно наперед), а чтобы не обиделся — мол, обошли вниманием. Кивнул ему — и повернулся к Чапе: