Чтение онлайн

— Тот самый Ортнер! Какой бравый!

Он опять подошел к майору Ортнеру, взял его под руку и повел в свой кабинет. Прикрыв дверь, он быстро обернулся:

— Ну что, шут, удалось шокировать своего фюрера?

— Я вовсе… — начал было майор Ортнер, но фюрер его перебил:

— Не врите, оберст-лейтенант! Незачем. Мне понравился ваш маскарад. Забавно. — Он еще раз оглядел майора Ортнера. — Изумительное чувство меры: вы шли по грани, но нигде ни на йоту не преступили ее. Я, знаете ли, художник, у меня феноменальное чутье. Но когда я вижу, как ложь опошляет самые прекрасные творения… Поэтому молчите. Вы создали такой шедевр!.. — Он заметил удивление в глазах майора Ортнера и со смехом добавил: — Да забудьте вы о своем маскараде! Проехали. Имею в виду ваш воинский шедевр.

— Виноват, мой фюрер.

— Тем не менее: как вам удалось прорваться — вот в таком виде — мимо моих паркетных церберов?

— Это военная тайна, мой фюрер.

— Понимаю. «Мысль побеждает»? И возле дота, и здесь. Все в одном ряду. Стиль действия. Вы достойный сын своего отца!

Он хотел произвести впечатление — и ему удалось: майор Ортнер даже не пытался скрыть, что поражен.

— Простите, мой фюрер, но откуда вам известно о рукописи? Ведь она не была опубликована…

— Фюрер немецкого народа должен знать о своем народе все! Такой ответ вас удовлетворяет, оберст-лейтенант?

— Вполне.

— А теперь к делу. — Фюрер осмотрелся. — Давайте-ка пройдем к окну — там виднее. — Возле окна он взял майора Ортнера за раненую руку и осмотрел рукав. — Я вижу по штопке — вы были в деле именно в этой куртке?

— Так точно.

— Снимите ее.

Майор Ортнер снял через голову косынку, затем куртку.

— Ну что же вы мешкаете, оберст-лейтенант? — заголите рукав.

Повязка была свежая, ни малейших следов крови: рана успела затянуться.

— Если не возражаете — я сам ее сниму, — сказал фюрер.

— Вы сомневаетесь, что там есть рана?

— Нисколько. Но я хочу взглянуть на нее. Можно?

Майор Ортнер кивнул.

Фюрер сноровисто справился с бинтом. Рана оказалась заклеенной. На пластыре — у обоих отверстий — проступали маслянистые пятна мази. Фюрер приценился к пластырю, взглянул на майора Ортнера:

— У меня есть только канцелярский клей, но обещаю: держать будет не хуже.

Майор Ортнер опять кивнул.

Короткое, точное движение. Откровенно говоря, смотреть было не на что.

— Похоже на самострел, — сказал фюрер. — Знаете ли, я старый вояка, покормил вшей в окопах, на всякое насмотрелся. Знаю толк в ранах.

Он явно не ждал ответа, да и что на такое ответишь?

— Так вы сказали, что снайпер стрелял с изрядной дистанции?

— Я этого не говорил, мой фюрер.

— Какой вы, однако, щепетильный, Ортнер! Ну конечно — не говорили. Но я это знаю. И каким же было расстояние?

— Метров четыреста. Может — и побольше.

— Значит — эта пуля — что-то вроде привета?

— Вроде того, мой фюрер.

— Для такого выстрела — если снайпер именно этого хотел — нужны и рука, и глаз, — похвально кивнул фюрер. — И оружие отменное… Любопытно, какой он пользовался оптикой.

— Это был артиллерийский прицел от гаубицы-пушки. И винтовка заурядная, мосинская. Правда, ствол хорош и пристреляна отлично.

— Отвечаете со знанием предмета, Ортнер.

— Если есть возможность подержать в руках оружие, которым тебя пометили…

— И все же! — воскликнул фюрер. — Конечно, немецкому сердцу и уму свойственно романтизировать любую подходящую ситуацию, и потому, случается, мы приписываем наше мировосприятие людям иных наций, забывая, что они ведь другие. В психологии это называется переносом. Да вы должны это знать, Ортнер, ведь вы же учились в университете. — Фюрер вопросительно взглянул и удовлетворился легким кивком майора Ортнера. — Так вот: что, если романтическая трактовка поведения русского снайпера — наша фантазия, а на самом деле это всего лишь неудачный выстрел?

— Позвольте не согласиться, мой фюрер, — сказал майор Ортнер. — Я единственный — кого этот снайпер ранил. Остальных он убил. Каждого, в кого стрелял.

— Это достоверно?

— Он всех убивал одинаково: выстрелом вот сюда. — Майор Ортнер показал на себе. — Между бровями. Чуть выше.

— В аджна чакру?

— Так точно, мой фюрер.

— Я, знаете ли, сведущ в оккультизме…

Фюрер задумался, склонив голову чуть набок. Наконец произнес:

— Жестокая смерть!

— Отчего же?

— Видите ли, Ортнер, этим выстрелом он убивал не только человека, но и его память. И потому лишал его последнего утешения: еще раз пройти за оставшиеся мгновения жизни весь свой жизненный путь. От младенчества — до этой пули. Впрочем, простите, я устал, и потому не точен. Не «пройти» — именно «прожить»! — а не увидеть мельком несколько рваных кадров из прошлого, как полагает публика, составляющая свое представление о времени из бульварных романов.

Он уже забыл о ране майора Ортнера, глядел в окно невидящим взглядом, сцепив кисти рук за спиной. За окном был серый город. Этот цвет отражался в небе, которое сейчас было похоже на раскаленный пепел. Бинт и пластырь лежали на подоконнике. Майор Ортнер поискал глазами на столе фюрера, но ничего похожего на емкость с клеем не обнаружил.

— Время — штука непознанная, — сказал фюрер. Очевидно, для него это была важная, возможно — сокровенная, даже сакральная тема. — Одно и то же содержание может наполнить сто лет — а может вполне комфортно уместиться в одном мгновении. Ах, если бы этим процессом можно было управлять! Только не подумайте, Ортнер, что я имею в виду бессмертие; хотя я верю, что и биологию можно взнуздать. Это будет, но не при нашей жизни; во всяком случае — не при моей. Я об этом не жалею. Хорошо бы умереть не от усталости жить и не от скуки, а от сознания завершенного дела. Ты пришел в этот мир, чтобы решить определенную задачу; ты это сделал (дальше жить незачем: ведь ты не трава и не животное!); уйди в горы — и отпусти свою душу на покой… Вы-то хоть знаете, Ортнер, ради чего живете?