Дот
Шрифт:
Ромка подошел к краю площадки.
Почти у подножия вышки, на тропинке, желтевшей тонкой строчкой среди июньских трав, стоял мотоцикл с пулеметом в коляске. Трое немецких солдат давились от смеха, не желая выдавать своего присутствия. Но теперь им не было смысла таиться — и дружный хохот ударил Ромку прямо в сердце.
Он отскочил на середину площадки, нагнулся к патронташу, сунул в него пальцы… Пусто. Выдернул из магазина обойму — пустая. Отдернул затвор — вот он, единственный его патрон…
Немцы поняли, что происходит, но это не испортило им настроения. Ствол пулемета поднялся вверх, а тот, что сидел за спиной водителя, в каске, но без френча, в лиловой майке, неторопливо слез с седла, отошел в сторону и повел стволом автомата.
— Давай спускайся! — Немец показал и рукой: мол — вниз. — Давай, давай!..
Летчик не мог их вызвать, подумал Ромка. Это был наш поединок, только наше дело — его и мое. Сами, значит, приехали. На шум. Из летного городка. Больше неоткуда.
— Салют! — крикнул Ромка и помахал немцам рукой. Он не представлял, как будет выпутываться, и тянул время.
— Ты что — не понимаешь по-немецки? Так у меня есть переводчик.
Автомат дернулся — и четыре пули продырявили настил вокруг Ромки. Ох и бьет, собака! — восхищенно подумал он, и осторожно ступил на лестницу.
Немец улыбался: ему нравилось, как он исполняет свою роль в этом спектакле.
— Эй, парень! Брось винтовку. — И он сделал жест, показывая, будто выбрасывает автомат.
— Моя не понимайт, — простодушно развел руками Ромка, и продолжил спуск. Ишь, чего надумал: винтовку бросить…
— Стой!
Две пули, слева и справа, тугими воздушными комочками махнули возле лица. С такой ювелирной стрельбой ему бы в цирке выступать. Не даст выстрелить…
Ромка уже сошел на первую площадку.
Спокойно… спокойно… Я и с этими управлюсь — только бы добраться до них.
О плене он не думал.
Немец перестал улыбаться.
— Стой, тебе говорят. Бросай винтовку! Последний раз предупреждаю…
Он увидал, что Ромка ступил на вторую лестницу, закусил губу — и две перекладины разлетелись щепками.
Вот она — черта. Следующие пули — в меня…
До земли метров десять, спрыгнуть не поломавшись — шансов мало. Да если б и не поломался — подняться на ноги не дадут… Правда, можно выстрелить не целясь… Но Ромка понимал, что не успеет, да и не умел он, как это делают в кино. Несколько раз на стрельбище попробовал (Тимофей позволил; но при условии, что они будут одни, без свидетелей, чтобы не пришлось писать пояснительную за дурной перевод патронов), — куда там!..
Немец только пугает… он не выстрелит в меня… в спину — не выстрелит; я же вижу — настоящий солдат…
Ромка повернулся к немцам спиной, цепко ухватился за лестницу — и дотянулся ногой до уцелевшей перекладины. Встал на нее. И услышал выстрел… Он услышал выстрел — но ничего не почувствовал. Ни удара, ни боли. Промахнуться немец не мог. Неужели это смерть? Я стою на перекладине, держусь за лестницу, вижу на ее сером дереве каждую полоску, каждый задир; чувствую тяжесть винтовки — вот она… Мое тело еще живет — глаза видят, руки чувствуют, — а меня уже нет?..
Ромка переступил на перекладине — повернулся к немцам лицом.
Автоматчик сидел на земле, держался за живот и раскачивался вперед-назад. Автомат валялся рядом. Только теперь до Ромки дошло, что звук выстрела был другой. Стреляли из винтовки. Пулеметчик и водитель, забыв о Ромке, привстали, и растерянно смотрели по сторонам. Если сейчас пристрелю пулеметчика…
Ромка прислонился к лестнице спиной, но винтовку поднять не успел. Еще выстрел — и пулеметчика вышибло из коляски.
Опомнившись, водитель рывком бросил мотоцикл между опорами вышки. Он теперь знал, откуда стреляли, и — влево-вправо, влево-вправо — погнал зигзагом прочь, через луг. Сверху это выглядело слишком просто. Ромка не спеша поднял винтовку, поймал в прицел спину водителя, повел за ним ствол, ловя ритм — и опять не успел: невидимый стрелок выстрелил раньше. Мотоцикл промчался еще несколько метров, попал в рытвину, перевернулся и заглох.
Ромка закинул винтовку за спину и тяжело спустился по лестнице. От нижней площадки до земли было метров пять. Высота ерундовая; в другое время Ромка спрыгнул бы не раздумывая, но сейчас он чувствовал: обязательно подверну или сломаю ногу… Ромка обхватил бревно и съехал вниз. Сил не было даже руки разжать. Ромка посидел, прижимаясь щекой к бревну, обнимая его руками, может — минуту, может — и дольше. Он не знал, как привыкнуть к жизни; для этого тоже не было сил. И смотреть не было сил. Он разжал руки и повалился на спину. Вот так лежать, просто лежать, ни о чем не думая…
Он открыл глаза — и увидал над собой маленького красноармейца. Совсем маленького — не выше полутора метров. Удивительно, как его в армию взяли. Узбек. Такое лицо, что сразу видно: не просто восточный человек, а именно узбек.
Ромка сел, поглядел на свои руки. От скольжения по бревнам кожи на ладонях не осталось. Их бы перебинтовать — но когда? Сейчас сюда другие немцы набегут…
— Мотоцикла хорошая. Бистрая.
Узбек поскреб ногтем приклад своей трехлинейки. На Ромку он поглядывал как-то мельком; очевидно, этого требовала их восточная вежливость.
— Моя никогда не ездил, — добавил он.
— Прокачу…
Ромка встретился взглядом с автоматчиком. Тот продолжал раскачиваться; между пальцами, зажимающими рану, проступала кровь. В глазах была только боль. Ромка опять взглянул на свои руки.
— Ну и работенка…
Тяжело встал; подобрал свою винтовку; подошел к немцу — и подобрал его автомат. Сейчас этот немец не вызывал у Ромки никаких чувств. Немец поднял голову — и встретился с Ромкой взглядом. Удивительно, что может сделать с человеком одна пуля.