Чтение онлайн

Взаимоотношения простейшей людской общины с окружением во многих случаях можно определить термином «жизненная демократия», который предложил норвежский ученый Арне Несс. Или, пользуясь словами тонкого знатока Африки англичанина Бэзила Дэвидсона, как «искусную увязку желаемого с возможным».

Главной заповедью была уважительность — уважительность к другим членам коллектива и к среде, от которой зависел род. Жизнь на грани выживания не позволяла индивиду брать себе что-либо сверх самого необходимого, иначе он ставил под угрозу жизненные предпосылки племени или рода. Сознание того, что человек способен на переэксплуатацию ресурсов, часто составляло неотъемлемый элемент мировосприятия. Дошедшие до нас фрагменты различных мифов отражают представление о том, что смерть некогда вошла в мир человека, чтобы чрезмерное размножение людей не сделало голод постоянным.

За всем этим явно стояли интуитивная мудрость и прагматический опыт, уходящие корнями в далекое прошлое человеческого рода, может быть, даже в дочеловеческие времена. И несчетные поколения передавали друг другу, так сказать, экологический завет.

У древнейшего человека, как и у предшествовавших ему гоминидов, не было ни возможности, ни желаний изменить окружение. Они участвовали в круговороте питательных веществ и воды и в энергетическом процессе таким же образом и на тех же условиях, что другие создания. Огонь и каменный топор явили новую возможность воздействовать на среду. Вместе с возможностью пробудилось и желание.

Племени, пигмент которого выцветал под северными небесами, предстояло развить культуру, все более далекую от земли и лесов и всего, что они символизируют. Однако и близкие к земле афро-восточные культуры рано стали истощать почву, особенно уязвимую в тропическом поясе. Истощение заметно усилилось в последнее время.

Может быть, окаменело само чувство общности с землей?

Смотрю на вихрящиеся над равниной пылевые столбы. В детстве я спрашивал себя, можно ли увидеть ветер. Теперь я вижу его. Ветер, окрашенный в серый и коричневый цвета землей Африки.

Последними в Африку мигрировали белые племена. Эта миграция пришлась на заключительный этап пятисотлетней европейской экспансии.

Конечно, охота на рабов, на золото и пряности зачиналась в западноафриканском приморье — как продление крестовых походов и пролог глобальной экспансии, в которой страсть христова воинства к накоплению душ и солдатская жажда добычи образовали вполне гармоническое двуединство. Но если морские пути в Америку, на Восток и в Австралию были вполне освоены европейскими парусами, то ближайший сосед Европы на юге еще долго оставался неведомым, таинственным, загадочным. Четыреста лет европейцы ограничивались набегами и учреждением торговых факторий на берегах золота, слоновой кости и невольников; подобно морским черепахам, дальше берега не шли. Единственное исключение составили буры: с рвением, достойным религиозных фанатиков, они пробивались от Капстада через велд на север, противопоставляя мушкеты ассегаям кафров в борьбе за пастбища и источники пресной воды.

Долго континент отсиживался от напора белого племени за баррикадами, созданными природой. На севере это было песчаное море Сахары, которое умели преодолевать лишь туареги и арабы. На востоке вторжение затрудняли муха цеце и колючие заросли, крепостной ров Рифтовой долины и масаи. На западе широкие реки сливали воды континента в Атлантику, но в отличие от большинства рек они не открывали путь внутрь материка, а перегораживали его бурлящими порогами и ловушками мангровых зарослей. В глубине за этими препятствиями чужестранца ожидали ужасы лихорадки и ядовитых змей, а также племена, которые становились тем недружелюбнее, чем лучше узнавали белого человека. Кое-кто все-таки проникал внутрь континента, однако мало кому удавалось выйти обратно. Даже после того, как земной шар в основном был нанесен на карту, Нил (чьи берега были изрыты разными цивилизациями) продолжал хранить тайну своих истоков.

Когда мы вечером сидим в лагере далеко от проезжих дорог и между пышных древесных крон проглядывает гора Нгурунит, прямо перед нами самбуры гонят коз по высохшему руслу, а неподалеку белеет одинокий домик миссионеров, как-то не верится, что не прошло и века с той поры, когда европейцы проникли в сердце Африки.

Древний континент стал для Европы молодым знакомцем, когда сюда явились: вдохновленные Дарвином искатели недостающих звеньев — натуралисты; «открыватели», стремившиеся подчас не столько служить науке, сколько прославить самих себя; миссионеры, сильно озабоченные мраком в душах чернокожих; авантюристы, окрыленные светлыми надеждами на быструю наживу.

Когда Африка наконец открыла себя, ее чары оказались не менее сильными, нежели чары моря для тех, кто продает ему свою душу. Одни погибали в якобы открытых ими местах. Другие возвращались с расстроенным здоровьем, проклиная жестокость страны и дикость ее народов, — и тут же снова отправлялись в дебри.

Белый парадокс: несмотря на очарованность — поразительно малое стремление постичь. Для путешествующих джентльменов-исследователей африканцы были только средством пересечь материк или добраться до Лунных гор, до истоков Нила, до Большой Воды; ландшафт частенько воспринимался как препятствие на пути к намеченной цели.

Пренебрежительное отношение к темнокожим людям подчас принимало дикие формы. Английский «открыватель» Ричард Бертон, который, определяя высоту озера Танганьика, манипулировал приборами так, чтобы его можно было назвать истоком Нила, и который хвастался собутыльникам, что переплетет одну из своих скабрезных парижских книжек в кожу, содранную с живой негритянки, позволял себе в так называемой научной публикации утверждать, будто африканец не смог из примитивного состояния перейти в менее примитивное потому, что лишен необходимых для цивилизации умственных способностей. Другой искатель истоков Нила, сэр Сэмюэл Бейкер, заявлял, что душа африканского народа «так же застойна, как болота, составляющие его жалкий мир». Стэнли стрелял туземцев, как обезьян.

Примеры крайние — но красноречивые. Как африканцы воспринимали европейцев, никто не спрашивал. А белые мерили Африку европейской меркой. Экспедиции и сеттльменты{22} были кусочками Европы, подчиненными европейским законам, условностям и предрассудкам, нимало не заинтересованными в поисках контакта с африканскими общинами на основе их обычаев.

Не вышло диалога, который сделал бы плодотворным воссоединение племен после долгой разлуки. Встреча Европы с Африкой проходила под знаком непреложной догмы о превосходстве белых и неполноценности черных. Этой догмой оправдывалось поведение, отличавшееся великой жестокостью и толикой филантропии, причем ни та, ни другая, как правило, не достигали цели. После того как европейцы разрушили жизненный уклад африканцев и сокрушили хрупкие культуры, они искренне верили в желаемое: дескать, Африка никогда не знала цивилизации. А потому колонизацию можно было изображать как цивилизаторскую миссию. Когда европейцы возвели торговлю людской плотью на уровень большого бизнеса, многократно превосходящий все, чего прежде достигли достаточно меркантильные сыны Аллаха, чувство вины (если оно вообще возникало) усыплялось твердой уверенностью, что африканец по самой своей природе раб — иначе разве дал бы он себя поработить.

«Чем скуднее был ум белого человека, тем глупее представлялся ему черный», — писал один французский литератор. Европейцы мерили своей меркой не только африканца, но и его земли. Континент расчленяли между государствами на чертежном столе без учета географии, народонаселения и древнейших путей сообщения. Хорошая земля распределялась между белыми иммигрантами. Разрушалась внутриплеменная общность, сселялись чуждые друг другу роды, деревни лишались пастбищ.

В Кении часть лучших земель нагорья отвели белым поселенцам, и в стране черного человека появилось Белое Нагорье. И в Долину, что перевидала столько племен со времени появления первого человека, тоже вторглось белое племя. Один британский верховный комиссар пожелал вписать совершенно новую страницу в пеструю историю Долины, превратив все ее ложе от Маунт-Кении до Танганьики в Белую Низину. Африканцев разлучали с землями, которые дух земли выделил их отцам, и определяли им место жительства в резерватах. У кочевников-масаев отняли большую часть их царства. Кикуйю согнали с гор и заставили трудиться на европейских фермах в Долине; африканцам было запрещено выращивать картофель и кофе.