Два квадрата
Шрифт:
– А что с колдуном?
– Колдун и в самом деле был, но я призван разбирать дела светские, а не искоренять ересь. В этом случае помощь колдуна пришлась как нельзя кстати, ибо в деле, несомненно, замешаны некие тайные культы и силы…
– …И вы предпочли сотрудничество с колдуном помощи грейсфрате Броньолуса?! – гневно перебил Фолькон, и конестабль подумал, что человек, коего он многие годы полагал своим наставником, возможно, глуп и закоснел в своей глупости.
– Я действовал так, как следовало, – возразил Бофранк.
– И чего добились? – Фолькон помолчал. – Что ж, напишите подробный доклад. Я не вижу пока смысла задерживать вас, раз уж вы явились сами, притом столь явно. Отошлите стражу. Я жду доклад не позднее вечера. И еще… Ваш отец извещен.
В этом Бофранк и не сомневался – уж о таком-то его отцу обязаны были сообщить в первую очередь. Хорошо лишь, что Фолькон неожиданно смягчился. Впрочем:
Уж ежели карать злодея, Так выбрать кару послабее, Дабы не каяться потом…Вернувшись в приемную, он крикнул гардам:
– Убирайтесь! Это приказ грейскомиссара!
Те, толкаясь, покинули комнату, а бледный секретарь смотрел на опального конестабля с испугом и восхищением одновременно, вероятно полагая видеть его уже не иначе как в оковах.
– Мой кабинет свободен? – спросил Бофранк.
– Да… х-хире прима-конестабль…
– Я буду там. Велите принести обед.
Верный Аксель ждал в коридоре.
– Они отобрали у меня ваш пистолет, хире Бофранк, – сказал он.
Всю оставшуюся часть дня Бофранк сочинял доклад. Он написал обо всем, о чем считал нужным, но не стал затрагивать ни действий молодого Патса, указав, что нюклиета случайно нашел сам, ни подробностей своего побега, солгав, что лишь чудом перебрался через горы. В то же время конестабль сделал все, дабы выставить в дурном свете грейсфрате Броньолуса и лжесвидетеля Фульде, отметил фактическую изоляцию от дел чирре Демеланта и трусость старосты и как мог изложил услышанное от нюклиета и старого Фарне Фога.
Обед был ему прислан, но Бофранк съел лишь несколько кусков. Наконец, промокнув последний лист, он размашисто поставил внизу свой чин и подпись и был готов идти к Фолькону. Аксель дремал в кресле, и конестабль не стал его будить.
Грейскомиссар принял доклад и, велев Бофранку сесть, стал читать. Он читал долго и молча, не задавая вопросов, то и дело потирая длинную сухую щеку. За окнами уже опустилась тьма; со своего места Бофранк видел фонарщика, карабкающегося на столб, и светящиеся окна дома напротив.
– Это все, что вы можете доложить? – спросил Фолькон, откладывая в сторону последнюю страницу.
– Все, хире грейскомиссар.
– Что ж, вы провели работу далеко не блестящим образом. Далеко не блестящим… – Фолькон устало сморгнул, налил из большого хрустального кувшина стакан воды, выпил. – Я не знаю, что делать, Бофранк. Приказ отменять я пока не стану. Вы обещаете мне, что не покинете город и будете спокойно проживать в своей квартире до тех пор, пока прибудет грейсфрате Броньолус с прочими свидетелями?
– Я обещаю вам это.
– Тогда можете быть свободны. Я пришлю за вами, когда появится нужда.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,
в которой мы узнаем, что же произошло в поселке, а Бофранк в очередной раз едва не лишается жизни
В поединке насмерть руководствуйся одним единственным правилом: жизнь должна быть дороже законов рыцарства.
Три комнаты, которые Бофранк занимал в доме по улице Двух Источников, за короткий срок не успели прийти в запустение, только в оконном проеме поселился паук, затянувший его сплошь своей ловчей сетью, где уже трепыхалось несколько мух. Конестабль не стал звать горничную и решил оставить паука в покое – по крайней мере, пока. Остальное было в порядке: небольшая коллекция кинжалов и ножей, в коей имелись даже экземпляры трехсотлетней давности; портреты отца и матушки; портрет самого Бофранка в юном возрасте, исполненный кистью и муштабелем несравненного Гаусельма Ройделуса, который чуть позже утонул в море вместе с торговым парусником по пути в Бакаларию; чучело рыси на древесном суку, словно изготовившееся к прыжку; нехитрая, но прочная мебель – преимущественно перевезенная из отцовского дома; множество книг – как серьезных трактатов, так и различных фривольных текстов, стихотворных и прозаических, до которых конестабль был большой охотник.
Велев Акселю разжечь камин, приготовить лохань с водою и принести ужин из ближней харчевни, Бофранк с наслаждением сбросил с себя грязное рванье, пропахшее пещерной плесенью, и облачился в мягкий халат.
Некоторое время конестабль стоял перед зеркалом и рассматривал себя.
Седых прядей в длинных волосах стало еще больше, да и сами волосы явно требовали услуг цирюльника. Лицо покрыто грязными разводами – боже, он ведь шел в таком виде по городу! – под ввалившимися глазами темные круги… А ведь он, по сути, не испытал особенных лишений, не рисковал своей жизнью – кроме как, конечно, на дороге к кладбищу и в колодце.
В ожидании ванны и ужина Бофранк упал в кресло, взял со стола наугад одну из книг, раскрыл.
«Солюбовнице от солюбовника прилично принимать такие предметы, как платок, перевязь для волос, золотой или серебряный венец, заколку на грудь, зеркало, пояс, кошелек, кисть для пояса, гребень, нарукавники, перчатки, кольцо, ларец, образок, рукомойню, сосудцы, поднос, памятный значок и, совокупно говоря, всякое невеликое подношение, уместное для ухода за собой, для наружной благовидности или для напоминания о солюбовнике; все сие вправе солюбовница принять от солюбовника, лишь бы не могли за то заподозрить ее в корыстолюбии. Одно только заповедуется всем ратникам любви: кто из солюбовников примет от другого перстень во знаменье их любви, тот пусть его на левой руке имеет, на меньшем персте и с камнем, обращенным внутрь, ибо левая рука обыкновенно вольней бывает от всех касаний бесчестных и постыдных, а в меньшем пальце будто бы и жизнь и смерть человека более заключена, чем в остальных, а любовь между любовниками уповательно блюдется в тайне. Только так пребудет их любовь вовеки безущербною».
Вовеки безущербною…
Бофранку вспомнилась хиреан Гаусберта – с распущенными волосами, с факелом, готовая вот-вот исчезнуть в глубине горы…
Жива ли она?
Добралась ли домой?
Да и что происходит там, в поселке?
…Вопреки представлению Бофранка, на костер возводили по очереди. Как и говорил Аксель, его разложили прямо подле храма. Место казни окружали жители поселка, которые пришли сюда со всеми близкими и детьми; чуть поодаль стояли миссерихорды.
Грейсфрате Броньолус вышел из их скопления, развернул большой свиток и стал читать: