Двойник
Шрифт:
Перед лентой ограждения теснилась толпа любопытных. Рослый сержант, лениво помахивая дубинкой, прохаживался по мокрому асфальту.
— Куда?! Назад! — рявкнул он, когда Демин и Герман раздвинули кольцо любопытных и поднырнули под ограждение. Но тотчас же, хотя Демин был в штатском и никакого удостоверения не показал, вытянулся в струнку и доложил:
— Группа из МУРа прибыла, допрашивают свидетелей. Пройдите туда, — показал он на микроавтобус дежурного по городу, возле которого стояли какие-то штатские.
Здесь же, среди оперативников, топтался Борщевский.
— В страховую компанию позвонил, сейчас подъедут, — сообщил он Герману.
— Жертвы?
— Нет. Магазин был уже закрыт. Слегка обгорел сторож, увезли на «скорой». Не нравится мне все это, Герман.
— А кому нравится — мне?
Через разбитые витрины Герман заглянул в черный торговый зал, а затем, осторожно ступая по залитому водой полу, обходя искореженные огнем стеллажи, прошел на склад. Обуви здесь было на триста тысяч долларов, но до склада огонь не добрался, лишь прогорела дверь да обуглился ближний штабель коробок с обувью. Два милиционера, молодой и постарше, выставленные для охраны, подсвечивая себе фонарями, деловито рылись в коробках, перебирали и прикидывали на себя зимние меховые ботинки. Увидев Германа, силуэтом появившегося в дверях на фоне уличного освещения, насторожились, но своих занятий не прекратили, продолжали их как бы по инерции.
— Эй, мужик! — окликнул старший. — Чего тебе? Иди, тут не положено!
Не обращая на них внимания, Герман подобрал с полу обгорелый детский сапожок. Он был из новой партии обуви, сшитой по эскизам модельеров «Терры» на фабрике «Обукс» в Курске. Сапожки получились на редкость удачными: легкие, почти невесомые, из мягкой желтой телячьей кожи, с белой нежной цигейкой внутри, с литой прошитой подошвой, эластичной, прочной. Сносу нет им и в любой мороз, и в любую слякоть. И вполне по средствам семье среднего достатка. Герман держал сапожок в руках с таким чувством, будто держит мертвого, полуобгоревшего в пожаре ребенка.
— Дядя, оглох? — вступил молодой. — Вали отсюда! Не положено тут, не слышал?
Лучи двух фонарей сошлись на лице Германа. Он поморщился и поднял руку, защищая глаза от света.
— Да он пьяный, — сказал молодой. — Что-то не пойму. Или больной?
— Сейчас полечим, — пообещал старший.
— Герман! Ты где? — послышался сзади голос Демина. Луч его фонаря скользнул по лицам ментов, по ботинкам в руках, по груде обуви у их ног. — Так. Мародерствуем? Даю тридцать секунд. Увижу — посажу. Время пошло.
Оба стража порядка, бросив ботинки и толкаясь в дверях, исчезли в глубине склада.
— Это к вопросу о нашей службе, — заметил Демин. — Наша служба и опасна, и трудна. Твою мать. Много убытков?
— Не очень, страховка покроет.
— Ну и ладно. Пошли, нечего тут смотреть.
Он вывел Германа к «мерседесу», кивнул:
— Минутку. Пойду скажу, чтобы сменили охрану.
От толпы любопытных отделился какой-то парень в кожаной куртке. Негромко проговорил, глядя в сторону:
— Господин Ермаков, включите мобильник, вам сейчас позвонят.
— Кто? — спросил Герман, но парень уже исчез в толпе.
Герман активизировал «Нокию», и тотчас же прозвучал звонок.
— Здорово, Ермаков, — раздался в трубке благодушный голос Хвата. — Слышал, несчастье у тебя? Сочувствую. Но вроде не так чтобы очень, а? Ведь могло быть и хуже, как думаешь?
— Могло.
— Какая-то черная полоса у тебя. Сначала Новосибирск, потом таможня, а теперь вот и этот пожар. Но ты уже понял, что к чему, да?
— Понял.
— Догадливый ты, Ермаков, я всегда это говорил. Как насчет встретиться?
— Назначай время.
— Да завтра с утречка. Часиков в десять. А чего тянуть?
— Где?
— У меня в офисе. Нам же никаких снайперов не нужно, никакого ОМОНа, верно я говорю? Так до завтра?
— До завтра.
Вернулся Демин.
— Выставят охрану. Я предупредил: хоть один ботинок пропадет, шкуру спущу. А теперь скажу, что это было. Когда продавщицы ушли, швырнули из машины в витрину канистру с бензином и подожгли. Понимаешь, что это значит?
— Да, — кивнул Герман. — Предупреждение.
Он взял у водителя старую газету, аккуратно завернул в нее обугленный сапожок и спрятал в кейс.
— А это зачем? — хмуро поинтересовался Демин.
— На память.
VIII
На стоянке перед особняком Фонда социальной справедливости Герман заметил темно-красную «Вольво-940» Кузнецова, но самого Ивана в кабинете не было. Хват мрачной тушей лежал в кресле, барабанил по подлокотникам толстыми, как сардельки, пальцами. При появлении Германа кивнул:
— Присаживайся. Как, по-твоему, в чем смысл жизни?
— Твоей или моей? — уточнил Герман.
— Вообще.
— Вообще — не знаю.
— Я тебе скажу. Жизнь — она как марафонский забег. Выигрывает тот, кто приходит к финишу первым. А кто приходит первым? Кто умеет не жалеть ни себя, ни других.
Герман поправил:
— Выигрывает тот, кто приходит к финишу последним.
— Как так? — удивился Хват.
— Не понимаешь? У жизни финиш всегда один — смерть.
— Ну и шутки у тебя, Ермаков!
— Какие же это шутки? Ты считаешь себя бессмертным? Или веришь в реинкарнацию? Так я скажу, кем ты будешь в следующей жизни.
— Кем?
— Шакалом.
— Это почему? — помрачнел Хват.
Герман открыл кейс, развернул газету и выложил на стол обгорелый детский сапожок.
— Вот почему.
— Убери к черту, воняет!
Герман перенес сапожок на каминную полку и поставил рядом со спортивными кубками Хвата.
— В твоем жизненном марафоне это самый последний трофей.