Её я
Шрифт:
– Так ты еще и лимонад ей покупаешь?!
– Мама, ну дай же мне договорить!
– Ах, прошу вас! Уважаемый оратор, сделайте милость…
– Карим говорит: «Я знаю, зачем ты все это делаешь…»
– Так. И зачем же?
– А этого он не объяснил… Он только сказал, что знает! Но рассказал мне, что и у него есть желание…
– Так, еще интереснее. Какое такое желание?
– Он сказал, что хотел бы так же, как я и Махтаб, стать мужем и женой с польской учительницей…
Мама с трудом подавила смех:
– Вот я тебе задам, мальчишка! «Я и Махтаб»! Кое-кто своего не упускает… Али! Чтобы я не слышала больше таких слов о муже и жене, и никому этого не говори… И еще раз повторяю, чтобы ты не водился с Каримом, ведь это он тебя учит таким словам… Совершенно бесстыжий парень…
Марьям вскоре настолько овладела французским, что разговаривала с учительницей-полькой только на этом языке, никто из домашних уже их не понимал. Нани подслушивала за дверью, потом докладывала матушке о результатах:
– Хозяюшка дорогая! Так и чешут теперь по-тарабарски – ничего не понять. Нормальный человек ничего не разберет. Эта простоволосая неверие несет!
Мать не отвечала Нани. Слегка улыбаясь, потягивала из кальяна, слушая его бульканье. Все понимали, к чему в конце концов приведут уроки французского, и отказ от школы, и занятия рисованием, но все молчали, не высказывались. Словно им эти последствия ничем не угрожали. Приходили к ним домой учителя и даже дважды – сама директор школы, просила матушку как-то договориться с Марьям, чтобы та вернулась на занятия. Директриса говорила:
– Девочка столь сообразительная, что все отставание ликвидирует за пару недель…
Но Марьям не сдавалась. Сама входила в залу во время этих визитов и заявляла:
– Умру, но не вернусь в школу! Дома мне удобнее рисовать. Вообще, в своем доме любой человек большему может научиться, чем в чужом…
Учителя морщили лбы и примирительно возражали:
– Марьям, дорогая! Школа – это тоже твой дом. Нет различия! Если ты помнишь, ты и у нас рисованием занималась, и других учила…
Все-таки Марьям настаивала:
– В собственном доме человек большему может научиться… В своем доме человек учится тому, что нужно самому человеку, а в чужом доме – тому, что нужно этому чужому дому…
Визитеры из школы уходили ни с чем.
Прошел год, и дочь Фахр аль-Таджара, Шахин, уже настолько хорошо изучила французский, занимаясь со своей полькой-учительницей, что почувствовала себя вправе заявить отцу:
– Папа, скажи, пожалуйста, а к чему все мои занятия французским? Неужели я здесь так и сгнию, в собственном доме?.. Моя учительница того же мнения… Пришло вам время послать меня во Францию!
Фахр аль-Таджар в ужасе всплеснул руками:
– Мою единственную дочь одну – на чужбину?! Что я – сам себе враг? А как народ меня назовет?.. Ведь ты этим обесчестишь меня, старика…
– Почему же одну? – возражала дочь. – Мы поедем вместе с Марьям Фаттах…
Фахр аль-Таджар вместо ответа лишь читал отпустительные аяты Корана…
Все-таки настроена его дочь была слишком серьезно, и он решил, что придется поговорить с Фаттахом. Для этого требовалось поехать на фабрику: в кофейне Шамшири было слишком людно, а кроме того, там был завсегдатаем господин Таги, который всегда брал сторону Фаттаха. И вот однажды водитель повез Фахр аль-Таджара по шоссе Хусейн-абад на фабрику «Райская». Услышав о приезде Фахр аль-Таджара, Фаттах вышел встретить его. Поцеловались и вошли в контору. Фаттах сказал:
– Рад тебя видеть здесь! Неужели за кирпичом приехал? Стройку затеваешь, Фахри? Нам с тобой вообще-то уже надо последнее жилище себе обустраивать, но для него много кирпича не требуется – на осле можно увезти…
Фахр аль-Таджар улыбался, но чувствовалось, что он напряжен. Фаттах продолжал гадать:
– Сыновья твои от тебя отделились… Ждешь зятя и планируешь строить отдельный дом?.. Дочь твоя замуж выходит? А?!
Фахр аль-Таджар тяжело вздохнул:
– Нет, дорогой мой Фаттах! Дочь меня хочет в жениха превратить…
Фаттах рассмеялся. Старый друг рассказал ему о своей младшей дочери, которая вместе с Марьям изучает французский, и о том, что она также решила перестать ходить в школу.
– Я уж ей и так и этак толкую: доченька, Марьям не ходит в школу по другим причинам… Ты хотела учить французский, мы не возражаем, но школу не бросай! У тебя ведь нет тех проблем, что у Марьям Фаттах… Я тебе дал разрешение подчиниться им, так как образование необходимо, а закончив школу, можно принести покаяние и вновь вернуться к хиджабу. Внучка Фаттаха такого разрешения не имеет, она хиджаб носит постоянно, отсюда и разница…
– Слова твои как сахар, – сказал Фаттах. – Но в вопросе хиджаба решает Марьям, я ей не навязываю. Это ее выбор.
– Ну в любом случае дочь моя сильно хочет ехать во Францию, не дает ей покоя эта мысль. Я говорю: а то, что меня это опозорит, ты об этом подумала?
Фаттах, рассмеявшись, снял и вновь надел тюбетейку:
– Не согласен с тобой, дорогой Фахри! Совершенно не согласен! Что плохого, если она поедет? Мы с невесткой, наоборот, целых полгода убеждаем Марьям поехать туда… Но она сама не соглашается. Все время говорит: человек в своем доме большему может научиться…
Фахр аль-Таджар с удивлением переспросил:
– То есть, по твоему мнению, нет причин, чтобы девочка не ехала во Францию?
Фаттах поднял лицо к небу и ответил просто:
– Нет причин!
– Но подожди… Ты здесь из-за вопроса хиджабов столько, можно сказать, перестрадал, и даешь ей разрешение ехать в страну неверия?
– Да, даю.
– Не понимаю…
Фаттах снял тюбетейку:
– Сегодня наша страна сквернее, чем страны неверия! В кафиристанах по крайней мере люди свободно сами выбирают, так им жить или этак, но здесь нас заставляют жить так, как решают за нас другие! Человек должен жить так, как хочет Всевышний; если это невозможно, то по крайней мере так, как хочет он сам, это лучше, чем по чужой указке…