Чтение онлайн

– Ты, Иван Семеныч, видно, забыл, што дед твой у князя суздальского конюшни чистил. От меня хоть конским потом пахнет – то пристало воину, – от тебя же несет мочой и навозом. Еще скажешь непотребное слово о женке моей, я тебя вот этим мечом обратно в навоз и отправлю.

Боярин осатанел. Крикнул своим холопам, чтоб схватили Тупика, но слишком знаменит был молодой княжеский сотский и страшен в гневе: изрубит – не задумается. Не посмели. Боярин кинулся к государю. Тот сгоряча велел вызвать сотского, чтобы сорвать с него дорогую награду да засадить под караул, но кто-то из воинов успел предупредить Боброка-Волынского, чей терем стоял подле великокняжеского. Тот сам пошел к Димитрию, и скоро Морозов вылетел из терема как ошпаренный, отстегал своих холопов плетью и ускакал домой. Боброк позвал Тупика к себе, остерег: «Ты, Василий Андреич, поберегись теперь. От Морозова всего можно ждать. Будь моя воля, давно бы его с Москвы выпер, но Димитрий Иванович дорожит им. Он, змей, и пользуется». Тупик усмехнулся:

– Я сам с усам, Дмитрий Михалыч, в обиду не дамся.

– Эх, Васька, ты еще не знаешь, как опасно враждовать с великими боярами! Не такие, как ты, головы теряли. До покойного Василия Вельяминова был на Москве тысяцкий Алексей Петрович Хвост. Из простых людей, а голова! Вторым человеком стал при Симеоне Гордом. Народ любил его, а великие бояре злобились, что над ними из простых горожан воевода стоит. И однажды ночью в темном переулке его – топором. Тогда уж отец Димитрия великий князь Иван Милостивый сидел на столе. Любил он Алексея Петровича, догадывался, што тут подлый заговор. А тем и кончилось дело, што отрубили голову наемному душегубу, схваченному народом. Вон какого человека извели. Помирись-ка ты с Морозовым, повинись перед ним, службу какую сослужи ему. Дело молодое, горячее, он простит и забудет.

Тупик промолчал, но виниться перед Морозовым не думал. Назло боярам, а более того – боярыням, стал чаще водить молодую жену в кремлевские храмы. Он не мог нарядить Дарью в соболя, всего одна драгоценность была в ее уборе – подаренная великим князем жемчужная нить, – и зимой в беличьей шубке, и летом в шелковой телогрее со стеклянным бисером Дарья привлекала к себе внимание. Она как будто и не замечала холодного отчуждения разнаряженных матрон и их дочек, но Васька знал, как нелегко ей, и всячески старался оградить от возможных обид.

Однажды весной при выходе из церкви их приметил и подозвал великий князь, ласково поздоровался с Дарьей, объяснил жене:

– Помнишь, я рассказывал тебе о девице, которую Васька у татар отвоевал? Она за ним потом на Дон ходила. Так вот она.

Растерянная Дарья не смела поднять глаз, а Евдокия Дмитриевна сама взяла ее за руку, смеясь:

– Теперь я вижу, отчего твой Тупик такой храбрец. За этакую невесту со всей силой Мамаевой можно в одиночку сразиться. Но что же ты, государь мой, не сказал мне, что она в Москве живет? И твой муженек-воевода хорош, – оборотилась она к Анне, сестре Димитрия. – Тож словечком не обмолвился. Она небось столько повидала!

– Я завтра же с утра за ней пошлю, – подхватила Анна. – Вот и послушаем.

Тупик был на седьмом небе от такой чести. Димитрий погрозил пальцем сестре:

– Ты бы, Аннушка, мужа ее сначала спросила: дозволяет ли он жене по гостям разъезжать?

– Мы ж ее не в полон берем, – улыбнулась Евдокия. – Поди, за меч не схватится.

Дарья вопросительно-робко глянула на мужа, Димитрий засмеялся:

– Што я говорил! Однако, Василий, и правда, пора жёнке твоей с княгинями да боярынями обвыкаться. А то одичает в светелке почище, чем в Диком Доле.

– Да што, государь, – смутился Тупик. – Рази я басурман какой – жену под запором держать? За честь низко кланяюсь тебе, великая княгиня, и тебе, Анна Ивановна.

– Вот и славно. – Евдокия, кивнув, удалилась в сопровождении мужа и золовки, и только теперь Тупик заметил, сколько глаз следило за ним с женой, сколько ушей слушало их разговор с государевым семейством. Многие вдруг стали раскланиваться, будто по привычке. Не умышленно ли Димитрий Иванович завел этот разговор прилюдно? Смотрел Васька на бобровые шубы и столбунцы, собольи салопы, кики и женские шапки, осыпанные жемчугами, на приветливо улыбающиеся беленые лица боярынь и понимал: сейчас, в эту минуту, может быть скрепя сердце, их с Дарьей принимают в круг знати, прежняя жизнь кончается. И первый раз стало ему неловко за бедность одеяния своей жены, за то, что сам он даже в церковь часто ходит в воинском кафтане. В душе поднималась невольная глухая злоба на этих людей. Он знал: далеко не все тут родились боярами, а стоило получить чины, поместья, завладеть вотчиной и властью над людьми – как они уже воротят нос от простых людей, чьим трудом кормятся, будто и кровь, и кость у них другая. Тупик часто замечал: чем роскошнее и дороже на человеке одежда, тем он мельче, трусливее, подлее в душе. Самые пустые люди – это и самые чванливые. Может, они безотчетно боятся, что новый человек сблизи разглядит их никчёмность, а то и перехватит кусок – оттого с такой злобной настороженностью встречают малейшее выдвижение всякого, стремятся сразу поставить его в зависимое положение. И случайно ли именно среди этих «избранных» чаще всего встречаются доносчики, пакостники и предатели? А воры они через одного. Неужто и он, Васька Тупик, станет на них похожим? Ведь вон Боброк-Волынский – зять великого князя, сам князь, знаменитый воевода с огромной властью, а кто из простых воинов почувствовал рядом с ним себя приниженным? Смотришь на него – и как будто сам растешь. Великий человек, он, прежде всего, человеком остается, братом всякому соплеменнику.

Тупик не относил себя к числу людей особенных, но не станет он вползать на брюхе в число боярской знати. И не станет обдирать своих крестьян, ради того чтобы жена его ходила в соболях, как эти высокомерные свиньи, вдруг завилявшие хвостом по-собачьи перед сотским, едва государь его обласкал. Ради воинского, государского дела можно и подданных разорить, но ради боярской шубы – никогда!

Дарья пришлась по душе великой княгине, и теперь княжеская карета часто увозила ее в Кремль. Сказалось тут, наверное, и то, что обе женщины были на сносях: Евдокия ждала седьмого ребенка, Дарья – первого.

Тупик забыл о предостережении Боброка, и напрасно. Возвращаясь однажды ночью со службы, он услышал за спиной осторожные шаги. Опытный слух разведчика отметил: человек ступает крадучись. Тупик шел пешком и прибег к самому простому способу обмана преследователя: резко пригнулся, шагнул к заплоту ближнего дома – в глазах идущего сзади он должен был словно растаять. Шаги приблизились, Тупик, сидя на корточках, различил фигуры двух людей. Видимо озадаченные, они пошептались, потом быстро двинулись вперед, разойдясь к разным сторонам улицы. Оба были вооружены не то клевцами, не то чеканами – самым разбойничьим оружием. Тупик решил, что это ночные тати, охотящиеся за кошельком прохожего, резко вышагнул из темени навстречу ближнему.

– Кто таков? – окликнул строго. Человек замер, что-то забормотал, Тупик взялся за рукоять меча, шагнул к незнакомцу вплотную. Его спасла привычка к опасности, способность, не раздумывая, отвечать на угрожающий выпад противника. Тот нанес удар молниеносно, рукой опытной и сильной, Тупик едва отклонился, услышал, как острие клевца вошло в деревянный заплот, и сам почувствовал – его выброшенный вперед граненый кончар (в тот день учил молодых кметов поражению одетого в панцирь противника) вонзился в живое. Крик боли, и Тупик резко выдернул оружие, обернулся, готовый отразить новое нападение, но услышал убегающие шаги и глухой стук упавшего тела за спиной. Кинулся вдогон за вторым, тот с разбегу перемахнул высокий тын. Прыгать следом Тупик поостерегся – как раз нарвешься на удар. В глубине улицы затрепетал красноватый свет – городская стража спешила на крик.

Нападение на воинского начальника – происшествие немалое. Многие приходили посмотреть на убитого. Кто-то видел его возле церкви среди морозовских холопов, но те заявили: человек им незнаком – мало ли народу проходит через стольный город, и разве упомнишь каждого, с кем встречался? Боброк настрого приказал, чтобы Тупик в одиночку не ходил ночами. Ваську душил гнев. Что же это такое! В Диком Поле, вблизи целой Орды, ничего не боялся, а в Москве должен жить с оглядкой, ходить со стражей?

Однажды, прихватив Ивана Копыто, Алешку, Микулу и еще двух кметов, подстерег боярина Морозова у моста через Неглинку, когда тот направлялся в ближнее поместье.