Эхо тайги
Шрифт:
Тришкина изба рядом с Кузьмовым домом. Где пригнувшись, где переползая на четвереньках по огородам, Ксюша добралась до Тришкиного двора. Выпрямившись у окна, прижав ладони к груди, позвала:
– Триша, выйди на улицу. Слышь, Триша, выйди.
В избе заворчала мать:
– Батюшки светы, каки срамницы девки пошли. Сами под окна ходят да парня зовут. Лежи ты, лежи. От такой дурную болесть получить недолго.
Но Тришка выбежал на крыльцо и сразу к воротам. Схватил Ксюшу за руку и увлек под навес.
– Ох, и бесстрашная ты, Ксюха! Все село перерыли – тебя ищут. Тетка Матрена сказала солдатам, что ты комиссаршу утащила из-под шомполов.
– А про тебя не сказала?
– Не-е. Она как тебя увидела, так про всех остальных позабыла. Што тут творилось! Солдаты для тебя и виселицу срубили, а вешать-то некого, И Вавилу с Федором не поймали. Искали больше тебя да ту девку. Как она?…
– Жива пока. Слышь, Триша, шумни Ваню. Голос у Тришки сгрубел:
– Надо тебе, и зови сама.
– Глупый ты, Триша. – Сказала нарочно ласково, погладила Тришкину руку, – Мне Ваню по делу надо. Вот побожусь.
Ревность одолевала Тришку, но Ксюша очень просила, и все гладила его руку.
– Ладно, жди.
Ванюшки не оказалось дома, и Ксюша решила добираться до крестной. Снова кралась, прижимаясь к заплотам. В деревне не поймешь, что творится. Где вой стоит, где песни горланят. Добралась до задов Арининого двора, прошмыгнула между грядками и, только собиралась свободно вздохнуть, услышала голоса.
«Никак у крестной кто-то есть? – отпрянула от крыльца, прислушалась. – Мужики… Вроде выпимши. В сени вышли, никак? Выходят во двор…»
Испугалась, опрометью бросилась прочь и притаилась за поленницей.
На крылечко вышла Арина. В белесом сумраке июньской ночи ее еле видно. А рядом с нею солдат, широкоплечий и басовитый.
– Ты, Аринушка, покажи мне хозяйство свое, стайку, бекешку, сеновал.
– Ой што ты! Сдурел, так шшипаться.- А потом примирительно: – Зачем тебе мое хозяйство смотреть?
– Как зачем? Я ж холостой, а ты мне шибко приглядна. И бела-то, и румяна, и черноброва. А ежели еще и хозяйство справно… Коровенка-то сколь доит?
– Без мала ведро. Убери-ка руки! До амбарушки вы все холостые да добрые, а посля амбарушки смотришь, и жена появилась, и сарынь по лавкам, и смуглянкой я стала, и румянец не тот.
– Холостой я, вот те хрест, холостой. Заживем мы с тобой, Аринушка. Я работящий, непьющий. Войну закончим, пахать с тобой станем, в тайге промышлять. До баб и девок я совестлив. А ты меня забрала…
– Да ты руками не шибко шарь, раньше женись, – и хихикала, шлепая солдата по смелым рукам.
Где-то в болотах, за Выдрихой, гулко ахнула выпь, словно предупреждая Ксюшу: «Бойся, бойся».
«И так боюсь больше некуда, да Веру спасать надо. И откуда взялись эти бандиты с винтовками? Кто им дал право над людями изголяться? Где теперь наша Советская власть?»
Возмущение становилось сильнее страха. Ощущение несправедливости жизни возникало и раньше, но только после личной обиды. Сегодня Ксюшу никто и пальцем не тронул, а чувство обиды было особенно сильно, несправедливость особенно наглядна. «Все люди одинаковы перед богом, так пошто один бьет другого? Не солдаты дали Кирюхе жизнь, почему ж они ее у него отняли? Все люди одинаковы? А Сысой? А офицер, што командовал: «На скамейку!…» – захлебнулась от злобы. – Выходит, не все одинаковы люди?»
Неожиданное открытие на миг отвлекла Ксюшины мысли. Затем вспыхнула досада на Арину и солдата.
«Когда же они угомонятся? Кусок хлеба можно попросить Христа ради, но надо и соль, и спички, и нож, и какое ни на есть рядно или шаль. Ежели у Арины солдаты загуляют на всю ночь, то придется украсть! Ой, мамоньки, што я удумала!…»
В таежном краю можно убить человека. Если по пьянке, так скажут; «Дураку надо было не медовуху пить, а настой на коровьем дерьме». Если убьют по злобе, так мужики убийцу осудят: «Вот, окаянный, дай, боже, не встретиться с ним». Тем дело и кончится.
За кражу в Рогачево учат иначе. Украла баба мочку кудели, веретено – это бабье дело. Генералов судят лишь генералы, и баб по бабьим делам судят и учат лишь бабы. А бабий суд краток. Завизжат, заругаются так, что мужики восхищенно закрякают, вцепятся воровке в волосы и рвут, царапают что попало, чтоб всю свою жизнь помнила этот день. Если ж украдено покупное, так вора учат уже мужики, Они не глумятся, как бабы, и не визжат, а берут из забора жердины, цепи из-под навеса или песты от крупорушных ступ и учат ими сплеча.
Дрожь сотрясала Ксюшу от страха перед расправой, и все же крепла решимость украсть шаль, топор, соль – а там будь, что будет.
– Не-е, не тащи меня в амбарушку, все одно не пойду, – повторяла Арина, для верности уцепившись за перила крылечка.- Повенчайся, тогда сама побегу куда хошь, – и ушла в избу. А солдат заворчал!
– Ох, хитрющая баба. Растравила, скажи, аж в глазах зелено – и домой. Я ж ей ясно все объяснил…
Пропели первые петухи, и с гор потянуло душистой прохладой высокогорных лугов, потом холодом. А в Арининой избе все еще пели. Тревога становилась острей, переходила в глухую неприязнь против крестной. «В селе битые стонут, мертвый Кирюха лежит, а ей ровно троица. Тьфу!»
– Ой, не лезь, – донесся до Ксюши Аринин визг, – ха-ха-ха, не лезь, говорю. Я шшикотки до смерти боюсь. – И сразу перестук каблуков.
Ох, я на горку шла,
Ох, тяжело несла,
Ох, приморилась, приморилась,
Пригорюнилась,
«Вроде не в лад запели? Вроде сон их морит? Скорей бы».
В избе еще погалдели, погалдели и угомонились. Ксюша немного выждала и осторожно потянула за скобу. Дверь подалась, но где в потемках искать Арину? Может, спит на печи, а может быть, на постели. Одна ли?…