Чтение онлайн

Эх, была не была, другого пути, видно, нет. Ксюша решительно дернула дверь и прямо с порога сказала громко:

– Арина! Офицер, что у Кузьмы Иваныча квартирует, живо звал, – сбежала с крыльца и спряталась за стайкой. В дверях показалась Арина. Подбежала к Ксюше.

– Сдурела. Тебя везде ищут солдаты. Полсела мужиков в тайгу угнали тебя искать, а ты сама в петлю лезешь. За твою-то голову офицер четвертную сулил…

– Крестна, – перебила Ксюша, – мне хлеба надо. Масла малость сбивного, раны помазать. Картошки. Огниво с кремнем. Нож еще надо. Шаль теплую.

– Для коммунаровской комиссарши?

– Молчи.

– Ксюшенька, идем в амбарушку. Все дам, только торопись, родненькая. Сколь я тут без тебя передумала. Над коммунией вашей, сама знаешь, смеялась, а как сегодняшнее пришло: людей пороть… дитя саблей…

– Какое дитя?

– Егорову Оленьку. Боже мой, саблей – и надвое, А Вера-то ваша не крикнула. Кровь хлещет со спины, а она молчит и молчит. Видать, правда на ее стороне.

– А сама с солдатами бражничаешь.

– Одинокая бабья судьбинушка, Ксюша, пойми ты… – оправдывалась Арина, собирая в потемках что-то в мешок, Ты давно тут меня поджидашь?

– Солнце садилось.

– Неужто!

Быстро уложив продукты и вещи в два мешка, Арина взвалила один на плечи.

– Я тебе помогу.

Перелезая через забор, Ксюша тихо присвистнула.

– Крестна, вертайся в избу, мне винтовка нужна. Возьми у солдат да патронов поболе.

– Ты, касатушка, вовсе сдурела. Мне в таком разе завтра солнца не видать.

– Запорют, – согласилась Ксюша, слезая с забора назад в огород. – Однако и без винтовки в тайгу уйти не могу… вдруг, не дай бог, солдаты на нас наткнутся.

– Ой, лишеньки, неужто в людей стрелять станешь?

Ксюша ответила глухо:

– Надо винтовку… Ты, крестна, штоб тебя утром не запороли, со мной уйдешь.

– От избы? От хозяйства? Да ты вовсе шальная стала. Я вам потом муки дам, яичек. Все, все отдам, только не зори ты меня. Я тутось живя, вам, чаю, боле полезна буду, чем в тайге. Таежница из меня, как из веретена топорище. Да стой ты, дикая душа, стой, говорю.

Как топор занесли над Ариной. Уцепилась за Ксюшу, стараясь ее удержать. Знала характер крестной дочери – хоть кол ей теши на темени, все одно по-своему сделает.

– Ксюшенька, солнышко. И не надо вовсе ружья брать; у этих солдат. У Устина в амбаре ваши сидят. Коммунары. Их солдат сторожит. У солдата – ружье.

– Так што же ты молчала? Идем на Устинов двор.

Не по себе Арине. Даже в темную ночь видно, как она никнет, и все же отпустить ее сейчас невозможно. Другого помощника нет.

– Взваливай мешок на плечи и лезем через забор. Мужика бы нам на подмогу…

– Правильно, Ксюша, – как за соломинку ухватилась Арина, – без мужика кого делать станешь? Я чуть на ногах от страха стою.

– Есть мужик Тришка! Мимо пойдем, ты постучишь и вызовешь его.

– Я? Баба безмужняя да ночью парня пойду вызывать? Ой, стыдобушка! Лучше пускай заголят при народе и порют. Никуда я, Ксюшенька, не пойду, хоть жилы тяни, хоть убей.

– Жилы тянуть не стану, а откажусь от тебя… Всенародно… В моленной…

– Боже! Убила!

Родители, чаще отцы, проклинали детей. Порывали с ними всякие узы родства – такое бывало. Сын к табашному пристрастился. Будь проклят. Дочь в подоле подзаборника принесла – будь проклята. Но чтоб дети прокляли мать, пусть даже крестную, такого еще не бывало.

– Не посмеешь…

– Посмею… Ты меня знаешь. Идем, крестна!

– Ой, зарезала без ножа… Ой, душу мне выжгла… Ой…

Женщины шли без тропы, вдоль заборов, обжигая босые ноги крапивой. Ксюша первая, за ней тащилась Арина и скулила, как голодный кутенок:

– Ружье у солдат отнять… Варнак, а не девка, спаси меня господи… И кто меня наказал такой дочерью… К Тришке удумала меня посылать… Отродясь свет такого не слыхивал.

– Стой, крестна. Скидай мешок на земь и жди меня тут. Сама пойду к Тришке!

– Да што ты, очнись. Я, баба, соромлюсь его вызывать, а ты еще в девках считашься. Вовсе рехнулась никак. Стыд бабий, честь-то блюди.

– А Вере не стыдно, не больно было? А Аграфене с Егором не стыдно? Не учи меня, хватит. У меня один стыд остался – я на свободе хожу, а товарищи в амбаре сидят. Жди меня здесь и молчи, штоб никто тебя не услышал, а то все попортишь и завтрашняя расправа на твою душу ляжет.

– Свят… свят…

– Молчи. Если хочешь молитву творить, так твори про себя.

Ксюша перелезла через заплот Тришкиного огорода и растаяла в темноте.

– Свят, свят, – шептала, крестясь, Арина, – не девка, не баба – мужик. Через колено ломат. Баба благолепна, стыдлива… а это медведь. Ей-пра. Другая обсудит, порядит десяток раз, а эта, как свекор, сказала и обрезала. А бывало, прибежит, хоть шустра, но скромна. Водицы не выпьет без спроса. Крестной приказывать! Уйду вот, и вся недолга, – негодовала Арина, но знала, что не поднимется, не уйдет. Что Ксюшин нрав стал другой, и больше Арина никогда не посмеет ослушаться своей крестной дочери.

«В такой темноте нос, к носу столкнешься, и то не увидишь. А Вавила, может, не дорогой, а тропой пойдет прямо в село. Прямо в лапы к этим»… – Лушка не знала, как назвать тех, кто поджег коммуну и угнал товарищей на село.

Утром Лушке, прямо сказать, повезло. Когда солдаты Горева нагрянули на усадьбу коммуны, Лушка схватила Аннушку, прижала ее к груди, словно оцепенела. Только вчера они с Верой строили планы: где будут дома коммунаров, где клуб, мечтали о том, как преобразится эта поляна, пока пустая, через пять-десять лет. И вдруг – как дурной сон – солдаты с винтовками. Когда сгоняли коммунаров в угол двора, Лушка, безропотно шла в толпе товарищей, и тут увидела Сысоя. Он поджигал головешкой шалаш. Огонек блеснул и побежал по сухой хвое.