Чтение онлайн

– С такой женой, - усмехнулся Штирлиц, - ни один муж не рискнет не согласиться... А вообще-то, леди и джентльмены, я вас проверял: я вожу на склон только тех людей, которые не выпендриваются... Иногда ведь начинающих горнолыжников надо - за грубые ошибки - ударить палкой по попе, как детей, и это по правилам, иначе не научитесь... И это надо простить тренеру, потому что горные лыжи есть некий момент любви и самоутверждения, вы в этом убедитесь через час... А теперь все, хватит болтовни, дамы раздеваются первыми в комнате наверху, берут брюки и куртки, я поднимаюсь к ним с ботинками через пять минут, мужчины - так и быть - раздеваются при мне...

...На вершине было холодно, нос Ганса сразу же сделался сосулистым, но капля, которую так ждал Штирлиц все эти недели, что они работали вместе, так и не появилась, он так хитро дотрагивался до щек перчатками, запрокидывая голову, или, наоборот, резко присаживался, вроде бы поправляя крепления, что успевал смахнуть ее совершенно незаметно; раньше Штирлиц потешался над этим, сегодня начал анализировать каждый жест молодого х е ф е; он вообще сегодня смотрел на Ганса по-новому, очень цепко и поэтому - внешне совершенно не обращал на него внимания.

– Между прочим, я вам не представился, - сказал седой коротыш, опустив уши своей шапочки.
– Меня зовут Дик Краймер, я работаю в сфере рекламы... Нашу поездку финансировал нью-йоркский филиал лондонской туристской фирмы <Кук и сыновья>...

– Намерены прославлять наши восхитительные склоны?
– сразу же заинтересовался Ганс.
– Я готов передать вам, совершенно безвозмездно, материалы об уникальном озере Уэмюль, об его индейском изначалии...

– Изначалие у него вулканическое, - буркнул Штирлиц, и американцы весело рассмеялись: эта нация не терпит угодничества и не считает нужным хитрить по мелочам.

Ганс посмеялся вместе со всеми, но в глазах у него промелькнуло то, прежнее, что Штирлиц прочел во время их первой встречи; тем не менее этот человек умеет проигрывать, отметил он, и обладает отменной выдержкой; сумасшедший Роберто полез бы с кулаками, а как же иначе, над ним смеялись сеньорины, смех - оскорбление для кабальеро, все по правилам...

– Безвозмездно никто ничего не передает, - продолжал между тем Штирлиц, поглядывая на облака, которые становились все более высокими, легкими; в них угадывался розовый цвет, значит, они вот-вот разорвутся и выглянет солнце.
– Безвозмездно - значит неинтересно. Или, хуже того, лживо. Правда, мистер Краймер?

– Вообще-то да, мы не очень верим в безвозмездность, когда речь идет о бизнесе, - согласился тот.
– Но если там всякие фонды и пожертвования, то это, конечно, другое дело.

– Э, бросьте, - Штирлиц махнул рукой, - фонды не облагаются налогом, можно спрятать десяток миллионов долларов от ищеек из финансового ведомства, да и потом реклама, связанная с благотворительностью, даст неплохую прибыль, нет?

– Вы американец, - утверждающе заметил Краймер.
– Не отказывайтесь.

– А кто сейчас отказывается от вашего зеленого картона? Победители, денег тьма, девушки, - Штирлиц кивнул на Мэри и Хэлен, которые прилаживали лыжи, - хорошенькие, дурак откажется... Ладно, хватит болтать! Представители мистера <Кука> должны оценить своими задницами крутизну, а вы неверно приладили лыжи, давайте помогу.

Он опустился перед женщиной на колени, взял ее левую лодыжку, вогнал ботинок в крепление, затянул и вдобавок обвязал кожаной тесемкой; в сумочке, которая служила ему одновременно и поясом, у него были медикаменты, ремешки, мазь против ожога и плоская фляжка со спиртом.

– Теперь не жмет?
– спросил Штирлиц.
– Удобно?

– Было бы прекрасно, наладь вы мне и правую ногу таким же образом.

Штирлиц поднял голову; зрачки у женщины стали громадными, подрагивающими; неужели кокаин, подумал он, или муж опостылел; роман на склоне, отдушина на полгода, будет что вспомнить; все же женщины тоньше нас, они подданные чувства, их безрассудство окаяннее нашего, а потому поэтичнее.

Штирлиц приладил ей и правую ногу, поднялся, задрал голову и крикнул:

– Солнце, давай! Время!

И, послушное ему, солнце разорвало радужные, легкие тучи; американцы дружно зааплодировали.

Ганс шепнул:

– Ну и сукин же ты сын, Макс.

– Мальчик, зависть погубила Сальери, а он был довольно одаренным композитором... Ну, <кукины дети>, - Штирлиц обернулся к американцам, признавайтесь, кто из вас хоть раз стоял на лыжах?

– Один раз я корячился, - сказал Краймер.
– Но у меня ничего не вышло...

– Где это было?

– В прошлом году в Австрии, около Теплицзее, я там кончал армейскую службу...

Штирлиц посмотрел на Ганса;тот, однако, не спросил, в каком это месте было, кто тренировал, где останавливался американец; поди ж ты, а как много рассказывал про тамошние склоны; впрочем, катается он отменно плохо, так что, быть может, не хочет позориться передо мною.

– Кто вас тренировал?
– спросил Штирлиц.

– Какой-то паршивый Фриц, наверняка эсэсовец, они все эсэсовцы, эти поганые фрицы...

– Это уж точно, - согласился Штирлиц, - что верно, то верно, особенно Бах и Моцарт...

Мэри засмеялась:

– Дик, вас умыли холодной водой из-под крана... Мой дедушка, кстати, был фрицем, самый настоящий немец из Гамбурга...

– Ладно, - Штирлиц отчего-то вздохнул.
– Объясняю, как надо спуститься с этого склона живым. Все зависит от того, как вы меня будете слушать. Сначала давайте разберемся с палками. Смотрите, как надо продевать руку сквозь тесемки... Поняли? Если потеряете на склоне палку, то не сможете подняться, когда шлепнетесь. А это - конец, особенно после того, как задул ветер... Здесь это происходит в минуту: ясное солнышко, благодать, как вдруг заметет, ни зги не видно и ни хрена не слышно... Замерзнете за милую душу...