Чтение онлайн

– Молодец!

Я молчал.

– Когда тебе говорят – молодец, надо отвечать: рад стараться. Понял?

– Так точно, понял, – ответил я.

– Ни черта ты не понял, если бы понял, сказал бы…

– Так точно, понял, господин дежурный, – крикнул я.

– Молодец! – процедил тот сквозь зубы.

– Так точно, понял, господин дежурный! – повторил я.

– Баран серый! Да я же говорю тебе – молодец, как же надо ответить?

– Рад стараться, господин дежурных!! – гаркнул я.

– Ну, пойдем, – произнес тот довольный и повел меня на кухню.

Он приказал повару налить мне вчерашних щей. Повар оказался добрым малым; усадил за стол, налил большую кастрюлю жирных щей, отрезал ломоть свежего черного хлеба. Я съел все без остатка, поблагодарил повара и собрался уходить.

На прощанье повар дал мне здоровенный мосол, покрытый мясом, наказав спрятать его и не показывать дежурному.

Наработавшись за ночь, я спал крепко. Отделенному командиру Петрову пришлось долго стегать меня ремнем, прежде чем я открыл глаза.

Сразу же начались занятия. До обеда нас учили рассчитываться «по порядку номеров», «на первый-второй», учили поворачиваться «направо», «налево», «кругом». После обеда занимались «словесностью». Сперва обучали титулованию начальства, начиная с царя Николая и кончая «непосредственными начальниками» – взводными и отделенными командирами. В первый же день все у меня в голове перепуталось: все эти «ваши благородия», «ваши высокоблагородия», «ваши превосходительства», «сиятельства», «высочества» и «величества».

После ужина заставили разучивать солдатские песни. Унтер- офицеры пробовали наши голоса и назначали запевал.

На другой день был осмотр одежды и обуви, привезенных нами из дому. Тем, у кого сапоги признавали годными, уплачивали по восемь рублей, остальным выдавали новые. ’Кроме сапог мы ничего не получили и ходили в штатском.

На шестые сутки вечером на поверку пришел фельдфебель Петр Филиппович Сорока. После переклички он первым затянул молитву «Отче наш». А когда молитва была пропета, скомандовал «смирно», и рота притихла.

– Завтра утром придет ротный командир, его благородие прапорщик Смирнов, – начал Сорока. Он был глуховат от контузил и говорил громко, как многие глухие. – Смотрите у меня – не подкачайте. Отвечать ротному громко, ясно, отчетливо. Если кто неправильно ответит, будет стоять два часа под винтовкой с полной выкладкой. Понятно?

– Так точно, понятно, – ответили мы.

На другой день в восемь часов утра мы стояли развернутым фронтом около казармы. Взводные командиры проходили по рядам, осматривая солдат.

Наконец фельдфебель разрешил нам стоять вольно, оправиться и покурить. Сразу поднялся невероятный шум, мы начали «бег на месте», стараясь разогреть застывшие ноги. Курильщики вынули расшитые деревенские кисеты с махоркой и закурили «собачьи ножки».

Неожиданно раздалась команда:

– Становись! Бросай курить!

Недокуренные цыгарки полетели в снег.

– Смирно1 – скомандовал фельдфебель.

Справа показался незнакомый офицер. Он подошел ближе, и фельдфебель отдал ему рапорт. Мы догадались, что это был ротный командир.

Выйдя на середину, прапорщик Смирнов поздоровался:

– Здорово, молодцы!

– Здравь желаем, ваше-родь! – прокричала в ответ рота.

Пройдя по рядам, ротный вызвал к себе фельдфебеля и взводных командиров.

– Много неграмотных? – громко спросил он Сороку.

– Сто десять неграмотных, шестьдесят малограмотных, остальные кончили сельскую школу, из них три человека кончили городскую, ваше благородие, – без запинки ответил фельдфебель.

Вслушиваясь в разговор, я старался получше рассмотреть ротного командира. Это был сухой, выше среднего роста, немного сутулый человек, с большими выпуклыми серыми глазами. Рыжеватые густые усы свисали вниз, закрывая непомерно толстые губы. Продолговатое лицо его с узким подбородком не внушало симпатии.

– А ну, погоняй-ка их немного, да растряси им деревенское пузо, – сказал Смирнов, обращаясь к фельдфебелю.

Тот подал команду, и мы побежали. Вначале нам это нравилось. Подпрыгивая, мы потихоньку смеялись. Но после приятной теплоты стало жарко, от нас повалил пар, мы тяжело дышали.

Фельдфебель то и дело покрикивал на отстающих. Вот кто-то свалился в снег. Прошло полчаса бессмысленной гонки, и более половины роты лежало в снегу. Только тогда Смирнов остановил людей.

Мы с первой же встречи не взлюбили Смирнова. Зато всем нам понравились прапорщики Борисевич и Иотковский. Борисевич серьезно относился к своим обязанностям. Во время занятий он всегда! спокойно, без крика и ругани растолковывал плохо усваиваемое солдатом. Иотковский часто беседовал с нами запросто, угощая папиросами.

Сороке не по душе было хорошее обращение Борисевича и Иотковского с солдатами. Фельдфебель потихоньку ябедничал ротному на прапорщиков. Смирнов не решался делать замечаний своим помощникам, зато жестоко отыгрывался на нас.

Однажды утром, в морозный ветреный день, подойдя к роте, прапорщик Смирнов невнятно поздоровался с фельдфебелем. В ответ тот выпалил:

– Сто сорок два ряда, ваше благородие!

– Дурак глухой! – обругал его ротный.

– Рад стараться, ваше благородие! – крикнул Сорока.

Это было похоже на анекдот, и мы захихикали.

– Что за смех? – закричал Смирнов и неожиданно поздоровался с нами.

Мы ответили вразнобой, недружно. Смирнов закрутил ус, – это был признак, что он не в своей тарелке, – но смолчал.

Вышли в поле на учебный плац. Смирнов остановил роту, прошелся вдоль строя и, не подав команды «вольно», подозвал полуротных и фельдфебеля. Они начали о чем-то разговаривать.

Младшие офицеры сперва стояли спокойно, а потом стали подпрыгивать на месте; их примеру последовал фельдфебель.